В городе мы задержались ровно настолько, насколько этого требовали приличия, благодарность и здравый смысл, но не дольше. После всего, что случилось, после пирамиды, ритуала, прощания и того страшного, но светлого освобождения, которое до сих пор отдавалось во мне тяжелым эхом, никто из нас не хотел еще хоть день оставаться там, где закончилась чужая вековая боль. Мы все рвались домой. Хотелось обычного воздуха, обычной земли под ногами, обычных стен, в которых не шепчет древняя магия, и тишины, которая будет просто тишиной, а не паузой перед новым ударом судьбы.

Я стояла у трапа самолета и смотрела, как грузили коробки, с которыми мы когда-то прибыли сюда, и рядом — новые, уже чужие, собранные нам в дорогу жителями города. Их оказалось слишком много. Подарки, ткани, сосуды, редкие снадобья, какие-то амулеты, украшения, сладости, сушеные травы и еще десятки вещей, назначение которых я понимала не всегда, но слишком хорошо чувствовала: нас не просто провожали. Нас отпускали с благодарностью, с облегчением и с той осторожной теплотой, которая приходит только после общей катастрофы, пережитой до конца.

Рядом крутились кошки Бастет — уже живые, не похожие на тех жутких мумий, какими они были, когда мы только столкнулись с этим кошмаром. Еще слабые, местами исхудавшие, с огромными настороженными глазами, но живые. И каждый раз, когда я ловила их взгляды, меня снова болезненно колола мысль о том, какой ценой был оплачен этот конец. Наверное, именно поэтому я так долго смотрела не на небо, не на мужчин, не на самолет, а на эти коробки, на оживших кошек, на саму суету отлета, будто пыталась удержать в памяти последний кадр этой истории — уже без проклятия, без крови и без древней злобы.

Гоша суетился рядом так старательно, будто хотел доказать всем сразу, что именно на нем держалась вся логистика нашего отбытия, но при этом молчал. И это молчание было настолько неестественным для змея, что я пару раз даже косилась в его сторону с подозрением, не случилось ли чего-то действительно страшного. Впрочем, причина оказалась прозаичнее и куда смешнее: стоило ему хоть раз открыть рот и попытаться отпустить что-нибудь язвительное, как мужчины тут же с огромным удовольствием начинали припоминать ему, как большой, древний, сильный змей весь ритуал провисел в виде пояса и не мог обратиться, а когда пирамида начала рушиться, полз впереди всех с такой скоростью, будто лично его там собирались хоронить первым. После этого Гоша смертельно обижался, заявлял, что стратегическое отступление — это не трусость, а высокий уровень инстинкта самосохранения, но под общий хохот быстро замолкал снова.

— Я все запомнил, — мрачно сообщил он в какой-то момент, когда Сергей в очередной раз с невозмутимым лицом напомнил, как именно «самый могучий фамильяр в этих песках» едва не сбил двух бойцов, пока удирал по коридору. — И когда-нибудь, в особенно трудную минуту, я вам это припомню.

— Главное, — сухо заметил Ингвар, — чтобы в ту трудную минуту ты опять не оказался поясом.

На этом даже я не выдержала и рассмеялась, а Гоша так оскорбленно зашипел, будто мы все предали его.

Именно тогда, когда грузили уже последнюю коробку, на взлетную площадку вышел Зубастик.

Появился он с тем выражением наглой, почти царственной удовлетворенности, которое бывает только у котов и у очень опасных мужчин после удачно пережитой ночи. Грязный, потасканный, местами взъерошенный, с пылью на шерсти и таким видом, будто не просто гулял где-то, а прожил отдельную, очень насыщенную жизнь, о которой никому из нас знать не положено. При этом доволен он был так, что я сразу поняла: либо кому-то испортил существование, либо прекрасно провел время, либо, что было куда вероятнее, совместил оба этих занятия. Поднимаясь по трапу, Зубастик остановился рядом со мной, поднял голову, мяукнул с такой интонацией, будто коротко доложил, что все под контролем, и не оглядываясь ушел внутрь самолета, словно всегда собирался улететь с нами.

— Вот же паразит, — пробормотала я сквозь улыбку.

— Судя по морде, — лениво заметил Анубис, — он не паразит, а победитель.

Я бы, наверное, согласилась, если бы в этот момент не поймала себя на том, что смотрела мимо всех, снова и снова, в одну и ту же сторону.

Около трапа я ждала Гора…

Сама себе не признаваясь в этом до конца, не спрашивая о нем вслух каждые пять минут, не желая ловить на себе понимающие взгляды мужчин, я все равно ждала именно его. Ждала, что он появится в последний момент, как умел только он: с неба с этой своей невозможной спокойной силой, будто расстояния, решения — просто раздражающие детали, которые не имели над ним власти. Но он так и не пришел.

Когда люк самолета закрылся, а Египет, пустыня, город существ и все, что связывало нас с этим проклятием, остались внизу, я впервые за все время по-настоящему почувствовала не усталость и не облегчение, а горечь. Тихую, вязкую и совершенно женскую. Такая бывает только от мысли, которую не хотелось оформлять словами, потому что, если назвать ее прямо, она сразу станет реальнее: «Возможно, Гор действительно решил, что на этом все. Что правильно будет остаться там. Что после всего пережитого нужно не возвращаться ко мне, а дать мне вернуться к своей жизни без него.»

Эта мысль не отпускала меня и спустя два дня.

Я сидела на качелях возле дома, медленно покачиваясь и глядя перед собой туда, где начиналась дорожка к саду, а дальше уже тянулись знакомые, почти родные улицы 13 сектора. Дом дышал жизнью. Обычной. Настоящей. Где-то внутри хлопали двери, кто-то говорил, кто-то смеялся, Зубастик уже вел себя так, будто владел этой территорией с сотворения мира, а я все равно чувствовала в себе эту тихую, глупую, не желавшую уходить тоску. Наверное, именно так и выглядит счастье после большой беды: все вроде закончилось, все живы, дом стоит, мужчины рядом, мир не рухнул, а внутри все равно болит то место, в котором осталось одно неслучившееся возвращение.

— Опасно оставлять любимую женщину одну с такими мыслями, — раздался рядом голос Сергея.

Я вздрогнула и подняла голову.

Они стояли передо мной вдвоем — Сергей и Ингвар, и у обоих в глазах было то выражение, с которым на меня теперь смотрели уже без всякой маскировки. Не с намеком, не с осторожной теплотой, не с дружеской верностью. Влюбленно. Прямо. Так, будто после пирамиды, после чужих душ, после ритуала и всего, что мы при этом пережили, притворяться и скрываться уже не имело никакого смысла.

Сергей протянул мне цветок. Обычный, яркий, с тонким ароматом и немного помятым стеблем, как будто он сорвал его давно и потом всю дорогу нес в руке, не доверив никому другому. Я посмотрела сначала на цветок, потом на него самого и снова поймала себя на том, что до сих пор не могла привыкнуть: он больше не закрывал лицо. Ни шарфом, ни воротником, ни шлемом. Шрамы исчезли там, в пирамиде, и, хотя я уже видела его после возвращения не раз, все равно иногда задерживала взгляд чуть дольше, чем хотела. Сам Сергей к этому относился с той странной смесью облегчения и неловкости, которая бывает у мужчины, слишком долго жившего с уродством и вдруг потерявшего его — не по своей воле, а почти как последний подарок судьбы. А еще окружающие действительно до сих пор путали их с Ингваром, если смотрели не слишком внимательно, и это почему-то особенно веселило Дикаста.

— Почему грустит наша любимая? — спросил Ингвар, опускаясь рядом на корточки так, чтобы посмотреть мне в лицо снизу вверх.

— И почему она делает это одна? — добавил Сергей мягче.

Я взяла цветок, провела пальцами по лепесткам и неожиданно для самой себя не стала отмахиваться, шутить или уводить разговор в сторону.

— Потому что пытаюсь пережить одну очень неприятную мысль, — сказала я честно.

Они оба сразу посерьезнели.

— Какую? — тихо спросил Сергей.

Я перевела взгляд куда-то мимо них, туда, где над крышами домов уже мягко ложился вечерний свет.

— Что я, возможно, больше никогда его не увижу…

Не нужно было уточнять, о ком именно я говорила. Они поняли сразу. И это понимание, странное дело, не вызвало у них ни ревности, ни раздражения, ни напряжения. Только очень спокойную, тишину, в которой оба признали мое право на эту боль.

И именно в этот момент за моей спиной раздался знакомый голос:

— На это ты можешь не надеяться.

Я замерла. А потом резко обернулась.

Гор стоял в нескольких шагах от качелей, и в первое мгновение мне показалось, что я просто слишком сильно по нему соскучилась и теперь сама себе его придумала. Но нет. Он был здесь. Настоящий. Высокий. Живой. С той спокойной, почти невыносимой уверенностью, которая всегда делала его присутствие чем-то большим, чем просто появление мужчины в комнате или во дворе. Он стоял так, будто расстояния, чужие решения, проклятия и время действительно не имели над ним той власти, на которую все почему-то рассчитывали.

Я смотрела на него молча, и у меня не хватало ни воздуха, ни слов, ни даже приличной женской гордости, чтобы сначала хоть немного обидеться, а уже потом обрадоваться.

Он усмехнулся краем губ и шагнул ближе.

— Я, конечно, понимаю, что два прожитых в разлуке дня — это большой срок, — сказал он, не сводя с меня взгляда, — но чтобы ты уже похоронила меня в своей красивой голове, это, любимая, даже для тебя слишком быстро.

У меня задрожали губы. И вот теперь я бы уже точно расплакалась, если бы не мое упрямство.

— Ты не пришел к самолету, — упрекнула я, и сама услышала, как по-детски это прозвучало.

— Не пришел, — согласился он спокойно. — Потому что пришлось закончить то, что без меня там никто бы не закончил. Потому что, если я собирался вернуться к тебе не на два дня, а так, как должен возвращаться мужчина, который решил быть рядом всерьез, мне надо было оставить за спиной не хвосты, а пустое место.

Он подошел вплотную.

— И еще потому, — добавил он уже тише, — что, если бы я пришел тогда к трапу, я бы, скорее всего, просто утащил тебя прямо оттуда и никаким самолетом вы бы уже не улетели.

Ингвар за моей спиной коротко фыркнул, а Сергей тихо рассмеялся, но я уже почти не слышала их. Потому что смотрела только на Гора и чувствовала, как во мне одно за другим рушились все те аккуратные, разумные объяснения, которыми я пыталась два дня удержать себя от глупой надежды.

— Ни расстояние, ни проклятье и даже ни твое упрямство нас не разлучат, — сказал он. — Так что хватит грустить. Я соскучился по тебе так, что это уже становится опасно для окружающих. И нам, между прочим, давно пора заняться чем-то действительно важным.

— Например? — спросила я, уже зная, что сейчас будет сказано что-то совершенно в его духе.

Гор наклонился ближе. В глазах у него блеснуло то самое темное веселье, от которого у меня всегда слабели колени.

— Например, — произнес он, — потрудиться над созданием новых Горов, которые будут жить в этом доме, в этом секторе и доводить всех вокруг до нервного тика одним только фактом своего существования.

— Гор!

— Что? Я думаю о будущем. Я вообще в последнее время очень семейноориентирован.

Я даже возмутиться не успела как следует. Потому что он уже подхватил меня с качелей на руки так легко и уверенно, будто я ничего не весила, а потом развернулся и побежал к дому.

— Ты ненормальный! — выдохнула я, вцепившись ему в плечи.

— Конечно, — согласился Гор на ходу совершенно спокойно. — Но ты ведь это во мне особенно и любишь.

За нашими спинами раздался смех. Счастливый, свободный, уже совсем не похожий на тот, каким мужчины смеялись там, в Египте, на грани проклятия и смерти. Смех Ингвара и Сергея догнал нас уже у самых ступеней, и именно он поставил в этой истории ту точку, которая мне была нужна с самого начала.

Не победную.

Не трагическую.

Потому что после всего, что мы прошли, после проклятий, ритуалов, крови, расставаний, старых мертвецов и чужой боли, мы все-таки вернулись туда, где можно смеяться, влюбляться, хотеть друг друга, злиться, ревновать, строить семью и говорить о детях так, будто впереди у нас действительно было будущее. И не вспоминать и предательстве Елены, о судьбе которой мне не говорили, а я и не спрашивала.

И, наверное, именно это и было самым правильным концом для всей этой истории.