Давление проклятия пропало так резко, что я сначала даже не поверила освобождению. Еще секунду назад казалось, будто невидимое кольцо медленно и методично дробило наши грудные клетки изнутри, не давая сделать полный вдох, а потом вдруг воздух снова стал поступать в легкие свободно, почти болезненно, и я захлебнулась этим первым настоящим вдохом, как человек, которого только что вытащили из-под воды. Мир не стал легче. Он просто снова сделался выносимым, и именно это дало мне возможность наконец почувствовать, что изменилось что-то не только вокруг нас.

Изменились оба брата-вампира.

Я не сразу поняла, когда именно это произошло. Наверное, в тот самый миг, когда по телам Сергея и Ингвара прошла едва уловимая, но совершенно реальная волна иной силы, после которой знакомые линии их лиц остались прежними, а вот выражение глаз стало другим. Не чужим… И именно это удивило сильнее всего. В Сергея вселился один проклятый брат. В Ингвара — второй. Две разные мужские воли, две разные боли, два разных характера, слишком долго запертых в одном проклятом теле и наконец получивших возможность разделиться. Я смотрела на них снизу вверх, все еще не в силах резко пошевелиться, и чувствовала, как внутри меня вместе с неостывшим возбуждением и тяжелым дыханием поднимался почти священный ужас перед тем, что ритуал действительно сработал.

Сергей отстранился первым, и наклонился ровно настолько, чтобы я могла увидеть его лицо целиком. Он все еще был Сергеем. Те же черты. Те же волосы. Те же сильные плечи. Но взгляд уже не принадлежал ему одному. Под знакомой сдержанностью проступило нечто более древнее, тяжело прожитое, слишком давно отучившее себя надеяться. Ингвар выглядел иначе. В его лице тоже оставался он сам, но сквозь него теперь отчетливо проступала другая природа — более открытая, более резкая, более горячая в своей боли, будто вторая душа и при жизни не умела молчать о том, что чувствовала, и даже века проклятия не смогли до конца выбить из нее эту прямую, опасную живость. В физических лицам Ингвара и Сергея я видела будто полупрозрачные лица других мужчин — Анубиса и Гора.

И в следующую секунду это случилось и со мной.

Сначала я ощутила дрожь под кожей. Потом холод, резко поднявшийся вдоль позвоночника. Потом ощутила чужое присутствие, слишком знакомое, слишком женское, слишком сильное для того, что должно было остаться в саркофаге. Я судорожно втянула воздух и поняла, что это был не просто остаток магии, не отзвук ритуала и не чья-то чужая воля, бьющая снаружи. Это она. Бастет. Не рядом. Во мне.

Я не закричала только потому, что не успела. Ее душа постепенно входила в меня — не как захватчик, не как яростная сила, пытавшаяся забрать у меня тело, а как женщина, слишком долго бывшая мертвой и вдруг снова получившая возможность почувствовать живую плоть, тепло кожи, биение сердца, прикосновения любимых мужчин. От внезапного вторжения у меня закружилась голова, и я вцепилась пальцами в тело Ингвара, пытаясь удержать себя в себе, но чувство это было слишком сильным, слишком личным и слишком понятным. Не ярость. Не жажда крови. Сначала — почти животный ужас от вторжения. Наше сознание будто вновь начало сливаться как тогда, во сне.

Бастет тоже это поняла. До этой секунды она еще билась, еще проклинала, еще пыталась удержаться в своей ненависти, как в последней крепости, но теперь замерла так резко, будто кто-то ударил ее изнутри. Она смотрела на Сергея, на Ингвара, а потом вдруг словно направила взгляд на меня, и в ее иссохшем, перекошенном лице, отразившемся у меня внутри, впервые проступило нечто, от чего у меня по спине пошел холод. Узнавание… Не только их. Самой себя. Не мстительницы. Не богини. Не проклятой. Живой женщины, которая опять чувствовала.

— Нет, — прошептала она моими губами.

Голос ее был уже не хриплым криком, а сухим, потерянным шепотом, как будто сама душа не успевала за тем, что только что поняли глаза и тело.

— Нет… — повторила она уже громче. — Нет. Этого не может быть.

Сергей медленно выпрямился. Это движение осталось его, но то, как он держал голову, как смотрел на нее-меня, как выдерживал паузу, принадлежало уже не только ему. И внутри меня промелькнула ревность, но я смогла ее быстро успокоить.

— Может, — сказал он.

И я сразу поняла: это говорил не Сергей. Вернее, не только Сергей. Голос остался его — низким, глубоким, но под ним проступила иная интонация, тяжелая, сдержанная, как у мужчины, который слишком давно привык молчать. Ингвар тоже заговорил не своим голосом.

— Посмотри на нас, любимая — сказал он тихо. — На этот раз не через призму поглотившей тебя ненависти. Почувствуй те настоящие, живые эмоции, что испытывает Марьяна, и которые забыла ты.

Бастет резко мотнула головой, но я уже чувствовала, что происходило в ней на самом деле. Не потому, что догадалась, а потому, что часть этого теперь проходила через меня. Она ощущала. И именно поэтому так отчаянно пыталась не верить.

— Не называйте меня так! — выкрикнула она, и в этом крике уже не было прежней уверенности. Только отчаянная попытка удержаться за остатки злобы. — Вы — не они! Вы — чужая плоть! Чужая магия! Их больше нет!

— Если нас нет, — тихо спросил Сергей, — почему ты дрожишь?

Она действительно дрожала. Не всем телом. Но я видела, как дергались ее пальцы, как слишком часто поднималась грудь, как ходили плечи, и вместе с этим я чувствовала это изнутри — ее собственный ужас от того, что она узнала их слишком хорошо. Не чудовище. Не обман. Не подмену. Их. Обоих. Тех, кого она любила и ради которого умерла и пролежала проклятой в саркофаге века.

— У нас мало времени, — сказала я тихо, с трудом удерживая пока еще свое сознание. Голос мой звучал хрипло. — Если в ней еще осталось хоть что-то не безумное, вы должны дотянуться до этого сейчас.

Оба брата повернули ко мне головы почти одновременно, и на мгновение я снова увидела в них Сергея и Ингвара — моих, живых, настоящих, усталых, напряженных, все понимающих. А под этим — тех двоих, кто пришли сквозь века только ради этой встречи.

— Ты открыла дорогу, — сказал тот, кто жил сейчас в Сергее. — Если бы не ты, мы не дозвались бы до нее.

— Тогда не тратьте время на благодарности, — ответила я. — Говорите с ней.

Бастет коротко, судорожно рассмеялась, и в этом смехе было столько старой боли, что у меня перехватило дыхание.

— Говорите? — прошипела она. — После всего? После того, как вы оставили меня там? После того, как позволили миру разорвать нас, а теперь смеете возвращаться ко мне через чужие тела? Вы пришли поздно. Слишком поздно. Я уже другая.

— Мы тоже, — сказал Сергей.

— Но все равно пришли, — подхватил Ингвар.

— Не ради мести, — продолжил Сергей.

— Ради тебя, — закончил Ингвар.

Эта простая разница в их голосах, в интонациях, в самом способе говорить вдруг сделала правду почти невыносимой. Да, это были они. Не слепленное проклятием существо, не общая боль в одном теле, а два разных мужчины, которых Бастет когда-то любила, и которых мир не должен был разлучать так жестоко.

— Ложь! — выкрикнула она, и по треснувшим краям саркофага посыпалась крошка.

Я вздрогнула — не от силы Бастет, а от того, как быстро ее снова унесло из воспоминаний в ненависть. Положительные чувства действительно не держались в ней дольше вдоха. Стоило воспоминанию подняться, как сверху на него тут же обрушивалась черная волна ярости, будто сама Бастет уже не могла существовать иначе.

— Если бы вы любили меня, — выкрикнула она, — вы бы не пришли уговаривать меня лечь обратно в могилу! Вы бы встали рядом! Вы бы разорвали этот город вместе со мной!

Через Сергея прошла едва заметная волна. Волна горя.

— Мы уже однажды дали ненависти решить за нас, — сказал он. — И этого хватило на века. Ты правда хочешь, чтобы нашей последней эмоцией стало не то, как мы любили, а то, как мы утопили в крови все, чего хотели?

— Я хочу, чтобы они почувствовали, — прошипела она. — Хоть тень того, что чувствовала я. Хоть каплю!

— Они не почувствуют это так, как ты или мы, — сказал Ингвар уже жестче. — Чужая кровь не возвращает любимых. Она только делает твою боль бесконечной.

Бастет зажмурилась так резко, будто эти слова полоснули ее сильнее любого лезвия. И в этот момент я почувствовала ее изнутри не как чудовище, а как женщину, которую вдруг затопило воспоминанием о живом теле, о ласкающих прикосновениях, о том, каково это — любить не в гнилом безжизненном теле, не через вековую ненависть, а просто быть рядом. Ее дыхание снова сбилось. Ее боль отозвалась во мне так сильно, что я сама едва не согнулась.

Она распахнула глаза и уставилась уже не на них, а на меня.

И я поняла почему.

Потому что сейчас она почувствовала мою жизнь. Мое сердце. Мое тело. Мою способность хотеть, доверять, тянуться к мужчинам — не через ненависть, а через любовь и желание. Все то, что было у нее когда-то, и что она считала навсегда потерянным.

— Это… — выдохнула она, и впервые за все время в ее голосе не было злобы. Только растерянность. — Это так…

Бастет не договорила, но я и без слов знала, что она хотела сказать.

Сергей и Ингвар тоже это поняли. Я увидела, как изменились их лица, как обе древние души, проступившие через них, вдруг осознали одно и то же: они хотели не мести. Не красивого финала страданий. Не еще одного удара по миру. Они хотели снова почувствовать это по-настоящему. Не в чужих телах, не украденным мигом, не в ритуале на краю гибели, а в своей новой жизни, если им вообще дадут такой шанс.

— Ты чувствуешь? — тихо спросил Сергей.

Бастет не ответила, но я чувствовала за нее: «Да. Чувствует!»

— Это могла быть наша жизнь, — сказал Ингвар. — Не храм. Не трон. Не кровь. Это…

Во мне поднялась такая сильная, такая горькая волна чужой тоски, что я сама едва не задохнулась. И в этой общей, страшной тишине Бастет наконец прошептала:

— Я хочу… еще раз.

Сергей закрыл глаза на секунду.

— Тогда у нас только один путь, — сказал он. — Пройти его до конца. И отпустить.

— Чтобы, может быть, — тихо добавил Ингвар, — однажды получить шанс встретиться снова — уже без проклятия.

Она задрожала всем телом, и на этот раз не от ярости. От согласия, которое причиняло ей почти такую же боль, как ненависть.

— А если нам не дадут этого шанса? — спросила она так тихо, что это уже было почти не вслух.

— Тогда, — ответил Сергей, — у нас хотя бы будет последний миг, в котором мы снова были живыми.

— Вместе, — сказал Ингвар.

Я почувствовала, как внутри меня что-то сомкнулось. Не кольцо проклятия. Что-то другое. Их согласие. Ее согласие. И с этим согласием ритуал пошел дальше.