Пирамида снова дрогнула, и мелкая каменная крошка посыпалась нам на плечи, на волосы, застучала по краю саркофага, где лежала Бастет, все еще скованная магией Проклятого и от этого еще более злая в своей беспомощной ярости. Она дернулась, попыталась подняться, но невидимые узы держали ее крепко, только сухие пальцы мумии судорожно впивались в камень, а в глазах металось бешенство, уже почти не отличимое от паники.

— Они идут, очень целеустремленно. Как быстро они добрались! Наши старания остаться наедине точно провалились. — подытожила я, хотя все и без того это понимали.

Где-то наверху, далеко, но не настолько, чтобы можно было ошибиться, снова прокатился удар. Не случайный. Целенаправленный. Такой, которым ломают древний камень, когда точно знают, что за ним кто-то есть и что времени на деликатность уже не осталось. Да и за стенами остались не те мужчины, которые сдаются. Судя по звукам, они не стали драться, а наоборот — объединили усилия.

Проклятый не оглянулся на потолок. Только на миг прикрыл глаза, будто прислушиваясь — не к звукам даже, а к тому, как сама пирамида отвечала на вторжение, а потом снова посмотрел на меня.

— У нас осталось меньше времени, чем я надеялся. Я хотел, чтобы все прошло тихо, спокойно, даже в какой-то степени по-домашнему. Но видимо все пройдет по законам времени, в котором все началось. Все будет добровольно-принудительно. — сказал он. — Значит, будем делать то, что должны, без лишних попыток щадить чьи-либо чувства.

— Очень обнадеживающее начало, — сухо бросил Сергей, поднимаясь и отряхиваясь.

Он теперь стоял так, будто в любой момент готов был шагнуть — либо ко мне, либо к проклятому, либо к саркофагу — в зависимости от того, кто первым сделал бы неверное движение. Ингвар держался чуть в стороне, но я слишком хорошо видела по его лицу, по напряжению плеч, по стиснутым зубам, что спокойствие ему сейчас давалось едва ли не тяжелее, чем Бастет — ее бешенство.

— Ты хочешь, чтобы мы просто поверили тебе на слово? — спросил он, и холод в его голосе звенел почти так же отчетливо, как удары наверху. — После всего увиденного? После того, как ты затащил нас сюда, запер Бастет в ее саркофаге и говоришь о ритуале так, будто обсуждаешь ужин? В котором, похоже, главное блюдо — мы?

Проклятый чуть повернул к вампиру голову, и на его лице мелькнуло что-то вроде усталой насмешки.

— Нет. Я хочу, чтобы вы уже наконец поняли одну простую вещь. Слово «выбор» в этой истории умерло очень давно. Остались только последствия того, что мы сейчас сделаем или не сделаем.

Бастет зашипела, выгибаясь в саркофаге.

— Не слушайте его! — крикнула она, и голос ее сорвался на злой, рваный хрип. — Он все такой же! Все такой же, как тогда! Всегда говорит так, будто выбора нет и есть только одно единственное решение, его решение!

— А ты всегда умела превращать чужую боль в свои острые кинжалы, — тихо ответил Проклятый, даже не повернувшись к ней до конца. — И именно поэтому мы сейчас здесь, любимая. Мы идеально подходили друг другу.

— Не называй меня так! Ты не имеешь права! Вы обещали защитить меня, но не смогли. Если бы тогда я не встретила вас, ничего бы этого не было! Не было бы веков проклятья и погребения! Это вы во всем виноваты и теперь пытаетесь исправить свою ошибку!

Бастет дернулась снова, и магические путы вокруг ее тела вспыхнули темным золотом. Я невольно шагнула ближе, не к ней даже, а к самому центру этой страшной сцены, потому что чем дальше все шло, тем яснее я понимала: если позволить проклятым — всем троим — сейчас захлебнуться только старой обидой и ненавистью, мы не продвинемся ни на шаг. А удары наверху тем временем становились ближе.

— Хватит, — сказала я жестче, чем собиралась. — Все вы! У нас нет времени на бесконечный повтор обстоятельств вашей смерти. И слушать, что тогда произошло, и кто из вас в чем виноват. Это ваше история, ваша боль и ваша трагедия. Нас это касается минимально, да и то — не по нашему желанию.

Проклятый перевел взгляд на меня, и в эту секунду промелькнуло что-то странное, почти уважение. Бастет же уставилась так, будто хотела прожечь во мне дыру.

— Ты ничего не понимаешь, Врачевая, — прошептала она. — Ничего. Ты думаешь, это вся эта ситуация — про любовь? Про романтическое прощание между тремя влюбленными? Про шанс на новую жизнь? Нет. Это про то, что мир наконец должен заплатить за все, что было сделано. А они хотят отнять у меня даже это. Разве тебе нравиться быть всегда на привязи у Глав секторов? Быть обязанной заниматься тем что тебе скажут, быть привязанной к одному месту, к практически одной роли. Ты — не личность, ты — просто инструмент в их руках.

Я подошла еще ближе к саркофагу. Настолько, что снова почувствовала тот тяжелый, сладковато-гнилой запах масел, застаревшей крови и смерти. От него мутило, но я заставила себя не отступить.

— А если мир уже заплатил? — спросила я тихо. Я не собиралась отвечать на провокации Бастет в мою сторону. В отличии от нее этот мир подарил мне прекрасных любимых мужчин, даже если он взял плату такой ценой. — Если все, что вы пережили, уже было оплачено, просто вы не знаете, ведь вы были тут? Вы не могли знать и видеть, что было с теми, кто так поступил. Даже при наложении на вас проклятия и за заклинания сохранности и сокрытия своей жизнью пожертвовали многие, и не думаю, что добровольно. Ты, правда думаешь, что еще тысяча мертвых, еще одно море крови, еще один утопленный в ненависти город вернут тебе хоть что-то?

Глаза Бастет сузились и в них что-то изменилось. Почти незаметно. И этого хватило, чтобы проклятый шагнул ближе к саркофагу и заговорил, уже не как существо, знавшее только древнюю магию и проклятие, а как два мужчины, которые однажды слишком ясно видели свое будущее и теперь сами же стояли над его трупом.

— Мы хотели не власти, — сказал он. — Не храмов. Не поклонения. Не крови. Мы хотели дом. Тебя. Быть вместе. Хотели спорить о пустяках и засыпать рядом, а не быть символом чьего-то страха. Хотели прожить жизнь, а не стать уроком для тех, кто боялся, что любовь может стать сильнее их законов.

— Замолчи, — выдохнула Бастет, и на этот раз в ее голосе было меньше ярости, чем боли.

— Нет. Ты будешь слушать. Потому что, если я промолчу сейчас, значит, они победят во второй раз. Мы мечтали быть счастливы втроем. Ты помнишь это. Помнишь, как смеялась и говорила, что будешь будить нас обоих раньше солнца просто из вредности. Помнишь, как мы выбирали, где поставим дом, чтобы вода была близко, а чужие глаза — максимально далеко от нас. Помнишь, как ты хотела сад. Не храм, не трон, не вечную память, не месть. Сад.

Я увидела, как ее губы дрогнули. Совсем чуть-чуть. Почти неуловимо. И именно в этот миг сверху ударили снова, уже так сильно, что по одной из стен пошла новая трещина. Сергей резко вскинул голову. Ингвар тоже. Пыль посыпалась на плечи, на волосы, на край саркофага, а проклятый только сильнее выпрямился, будто вся эта внешняя угроза была для него уже просто фоном.

— Она не выдержит долгого переселения души, — сказал он, обращаясь ко мне. — Не в нынешнем состоянии. Если мы сейчас не начнем, позже говорить будет уже не с кем.

Сергей мгновенно шагнул ко мне.

— Марьяна, прежде чем ты что-либо сделаешь, я хочу услышать от него все до конца. Что именно ты собираешься с нами делать?

Проклятый усмехнулся уголком губ. Даже в его жутком, изломанном лице это движение оставалось человечески понятным и оттого еще более тревожным.

— С вами? Ничего такого, чего вы уже не боитесь сами в своей собственной голове. Ритуал оголяет чувства. Он только лишает вас возможности прятаться от них и именно эти эмоции помогут нам перейти в ваши тела и совершить свой загробный проклятый танец смерти.

— Это очень расплывчатый ответ, — ледяным голосом сказал Ингвар.

— Тогда скажу яснее. Вы будете связаны со нами, с Марьяной и друг с другом так плотно, что никакая ложь, никакое самообладание и никакая красивая дистанция уже не спасут. Вы почувствуете все, что должно быть прожито до конца, иначе ритуал не завершится.

Сергей выругался сквозь зубы:

— То есть ты хочешь поставить нас в ситуацию, из которой потом никому уже нельзя будет сделать шаг назад.

— Вы уже давно в ней, — спокойно возразил проклятый. — Просто до сих пор делали вид, что нет. Что может быть сложного — предоставить нам ваши тела, чтобы мы тоже напоследок занялись сексом, но уже вместо вас.

На этих словах в пирамиде опять глухо ударило. На этот раз не только свер, но и где-то сбоку тоже, словно в древних коридорах кто-то ломал еще одну печать. Я даже не сомневалась, кто именно. Саша. Гор. Дикаст. Анубис. Они шли к нам, как буря, и это должно было бы меня радовать, но вместо радости я чувствовала только удушающую спешку. Еще немного и вся эта хрупкая, страшная конструкция рухнула бы под их яростью раньше, чем мы успели сделать хоть что-то.

— Марьяна, — сказал Сергей уже тише, и в этом тоне было куда больше, чем в любом приказе. — Посмотри на меня.

Я посмотрела.

— Если ты скажешь «Нет», — продолжил он, не отводя взгляда, — я не позволю никому тебя заставить. Ни ему, ни ей, ни самому этому месту. Но если скажешь «Да», я останусь. Что бы там ни было дальше.

Рядом Ингвар коротко, почти болезненно выдохнул, будто сам ненавидел то, что ему сейчас приходилось говорить, но все равно сказал:

— Я тоже. Учитывая, что это — худшая идея из всех возможных.

На несколько секунд я просто закрыла глаза. Не от слабости. От того, что все внутри слишком стремительно стало какой-то кашей: любовь, страх, усталость, ярость, желание закончить это, ужас от цены, которую с нас требовали, и понимание, что отсрочка уже ничего не спасет. Пирамида дрожала. Бастет лежала в своем жутком саркофаге, похожая одновременно на чудовище и на несчастную женщину. Проклятый стоял рядом с ней, страшный, огромный, древний, но в этой своей чудовищности все равно державшийся за свою любовь так отчаянно, что это было почти невыносимо.

Я открыла глаза:

— Тогда, видимо, придется начинать!

Бастет дернулась так резко, будто мои слова ударили ее сильнее магических пут.

— Нет! — закричала она. — Нет, я не позволю! Я не хочу этого! Не хочу их! Не хочу никакого прощания!

Проклятый шагнул к саркофагу и положил ладонь ей на лоб. Бережно. Почти ласково.

— Я знаю, — ответил он. — Но хотим не только мы. И ты захочешь. Тем более, это действительно нужно.

И в следующую секунду по письменам на стенах побежала большая и глубокая трещина. Египетские знаки вспыхивали один за другим, складываясь в круги, линии, переплетения, которых я не понимала умом, но чувствовала кожей. Пирамида словно выпрямилась вокруг нас, проснулась окончательно и теперь сама стала частью ритуала. Пол под ногами нагрелся. Воздух потяжелел. А вдалеке, за стенами и коридорами, снова ударили те, кто шел к нам снаружи, и я уже совершенно точно знала: у нас не оставалось даже часа. Возможно, не было и нескольких минут.

Сергей подошел ближе первым. Ингвар — сразу за ним. Мы встали рядом, слишком близко к саркофагу, слишком близко друг к другу, слишком близко ко всему, от чего еще недавно хотелось бежать.

И именно в тот момент, когда проклятый поднял руки, чтобы начать, вся пирамида вздрогнула от нового удара, сверху посыпалась пыль и мелкие камни, а где-то очень близко, уже почти у самого входа в этот зал, раздался яростный, знакомый голос Саши.