Мир не просто качнулся, его будто вывернуло наизнанку, а потом с силой швырнуло меня, нас — уже в другое место, в другой мрак. На несколько страшных мгновений я вообще перестала понимать: где верх, где низ, где мое тело, а где чужая магия, потому что все вокруг состояло из рваного света, древнего скрежета, красных вспышек и непонятной тяжести, тянувшей одновременно во все стороны. Только потом под ногами снова оказался камень, твердый, холодный, и я, пошатнувшись, судорожно вдохнула.

Мы оказались в пирамиде.

В той, что я видела раньше урывками, втянутая сознанием сквозь чужое проклятие, а теперь уже по-настоящему. И пирамида была уже не выглядела такой разрушенной, мертвой. Она будто ожила вместе с нами. Стоило нам появиться в ее сердце, как по стенам одна за другой побежали огненные дорожки, загорелись факелы, сначала тускло, потом ярче, потом так ровно и уверенно, будто их никто не разжигал магией, будто каждый факел сам вспомнил, для чего он был создан. Вместе с огнем ожили и надписи. Черные и красные письмена, вытянутые по стенам, по колоннам, по сводам, вспыхивали изнутри жутким багровым светом. Египетские иероглифы, древние символы и проклятия проступали все ярче, складываясь в живую сетку старой магии, от одного вида которой мне стало не по себе.

Я едва успела встать на ноги, когда увидела их…

Проклятый уже держал свою Бастет. Крепко. Так крепко, что вырваться у нее не было ни малейшего шанса, и при этом в его захвате не было ни грубости, ни желания причинить ей боль. Наоборот, в этой нечеловеческой, жуткой силе жила такая удивительная бережность… Он держал ее так, словно перед ним была не обезумевшая мстительница, не древняя тварь, поднявшая хранителей песков и залившая кровью храм, а та самая женщина, которую он когда-то любил и до сих пор не перестал любить, несмотря ни на что.

А Бастет брыкалась.

Не как величественная богиня и не как холодная царица возмездия. Она рвалась из рук проклятых братьев с яростью загнанного зверя, кричала, шипела, вырывалась, и в ее криках уже не было прежней торжественной ненависти. В нем был страх. Настоящий, живой, оскорбленный страх существа, которое вдруг поняло, что мир снова двинулся против ее воли. Она даже заплакала — зло, яростно, почти с ненавистью к собственным слезам, и от этого стало еще страшнее, потому что все ее безумие в одну секунду переставало быть далеким, символическим и становилось просто болью чужой сломанной души, доведенной до предела.

— Отпусти меня! — хрипло кричала она, выворачиваясь из рук существа. — Отпусти! Будь ты проклят! Слышишь⁈ Проклят! Снова! Навечно!

Проклятый только усмехнулся, и от этой усмешки у меня внутри все похолодело.

— Сильнее, чем мы уже прокляты, не получится, любимая, — проговорил он спокойно, почти мягко. — Здесь ты зря тратишь силы.

Бастет зашипела так, будто хотела вцепиться ему в лицо, в оба лица, и действительно попыталась. Резко, с внезапной яростью, вывернувшись почти невозможным движением. Но он ушел от удара легко, слишком привычно, будто знал ее тело, ее темп, ее гнев лучше, чем она сама. Кошка ударила снова, потом еще раз, уже ногой, уже всем телом, но каждый раз Проклятый только отводил ее движение в сторону, не калеча, не швыряя в стену, не ломая, а просто не позволяя ранить себя. В какой-то момент в этой странной, болезненной борьбе стало слишком много от старого знания друг друга, и именно это оказалось почти невыносимо.

— Ненавижу тебя! — сорвалась Бастет на визг. — Ненавижу вас обоих! Вы пришли забрать у меня последнее!

— Нет, — ответили братья уже без усмешки. — Мы пришли закончить то, что должны были закончить еще тогда, когда нашу семью погубили.

Она снова дернулась, но на этот раз он устало, почти с горечью вздохнул:

— Хватит.

Магия ударила — коротко, очень сильно, и Бастет сразу замерла. Не застыла камнем, но ее тело напряглось, словно его обвили невидимые цепи. Она еще могла дышать, могла смотреть, могла шипеть и пытаться проклинать братьев взглядом, но двигаться уже нет. Тогда Проклятый подхватил ее на руки так легко, будто она вообще ничего не весила, и понес к саркофагу.

Я увидела его только сейчас и мгновенно пожалела, что посмотрела.

Саркофаг Бастет стоял в углублении между двумя колоннами, как открытая дыра в камне. Темный, вытянутый, покрытый резьбой, он и сам по себе был жутким, но хуже всего были детали. На крышке, отодвинутой в сторону, виднелось лицо — женское, кошачье, красивое и одновременно слишком мертвое, с вытянутыми глазами, тонким носом и губами, на которых камнерез когда-то оставил подобие спокойной улыбки. Теперь эта улыбка выглядела как насмешка. Внутри стенки саркофага были испещрены мелкими письменами и знаками, местами заляпанными темными старыми пятнами, а по нижнему краю тянулись высохшие бурые полосы, так что не нужно было обладать богатым воображением, чтобы понять, сколько крови, масел и чужой боли здесь когда-то впиталось в камень. Запах тоже шел соответствующий: тяжелый, сладковато-гнилой, с примесью старых благовоний, пыли, ртути и чего-то еще, что ассоциировалось у меня только со смертью.

Гор-Анубис уложил Бастет туда осторожно.

Не бросил. Не впечатал. Не наказал. Именно уложил, как укладывают больную или очень упрямую женщину, которой уже давно пора перестать брыкаться и просто выслушать. И от этой бережности мне снова стало не по себе сильнее, чем от самой магии. Я ненавидела Проклятую возлюбленную — за то что она сделала и сколько судеб уже погубила, а он с такой заботой относился к ней.

— У нас нет выбора, любимая, — сказал Проклятый, наклонившись над ней. — Ни у тебя. Ни у нас. Мы пройдем через это. И познаем единение любовью в последний раз прежде, чем попрощаемся. Только так мы сможем уйти. Только так нам, возможно, дадут новую жизнь.

— Мне не нужна новая жизнь! — выплюнула Бастет, дергаясь в невидимых оковах. — Мне нужна эта! Эта! С моим возмездием, с их криками, с их кровью!

Проклятый на секунду прикрыл глаза, и я вдруг увидела в его лице такую усталость.

Потом он выпрямился и посмотрел на меня.

— Спасибо, — сказал он тихо. — За то, что поверила моим словам и все же провела этот ритуал. Даже несмотря на то, что твои мужчины были против и боялись меня.

Сергей и Ингвар возмутились одновременно.

— Мы не боимся тебя, — холодно сказал Сергей.

— Не приписывай себе лишнего, — добавил Ингвар с той ледяной собранностью, за которой у него всегда скрывалось самое опасное раздражение. — Недоверие и страх — это разные вещи.

Проклятый повернулся к ним и на его лице снова проступила тень той жуткой, почти веселой усмешки.

— Не стоит так переживать, детки, — произнес он с явным удовольствием. — Следующий ритуал вам понравится куда больше, чем нынешний разговор.

Саша, если бы был здесь, точно сорвался бы первым. Я даже невольно подумала об этом и тут же почувствовала, как внутри что-то тяжело сжалось. Его не было рядом. Гора, Дикаста, Анубиса — тоже уже не было по-настоящему рядом. Только я, Сергей, Ингвар, Проклятый и его Бастет в ее жутком саркофаге. И чем яснее я это осознавала, тем сильнее мне хотелось удержать самообладание, хотя бы из упрямства.

— У тебя отвратительное чувство юмора, — сказала я Гор-Анубису.

— Жизнь редко воспитывает хорошее в таких, как мы, — невозмутимо ответил он и шагнул ко мне.

И именно в этот момент вся пирамида содрогнулась от удара.

Не от магии внутри. Снаружи.

С потолка посыпалась пыль. Где-то в глубине камня прокатился глухой, тяжелый треск, и я сразу поняла: это не был случайный толчок. Это кто-то ломился сюда. Слишком мощно. Слишком яростно. Слишком хорошо знакомо.

Сергей резко обернулся на звук. Ингвар мгновенно подобрался, и в нем в ту же секунду исчезла вся прежняя холодная ирония. Осталась только готовность.

— Это они, — выдохнула я прежде, чем успела подумать.

Проклятый тоже остановился. Усмешка с его лица не исчезла, но стала другой — более напряженной, почти понимающей.

— Твои мужчины! — сказал он. — Я так и думал, что спокойно ритуал нам не дадут провести. Все-то им надо знать, видеть — ну что за дети пошли!

Свод пирамиды снова дрогнул, и на этот раз сверху посыпалась уже не просто пыль, а мелкая каменная крошка. Я невольно вскинула голову.

Где-то наверху, за слоями камня, древних коридоров и печатей, к нам рвались те, кто не собирался отдавать меня ни проклятому, ни Бастет, ни самому миру.

И от одной этой мысли мне вдруг стало немного легче.