Пространство продолжало раздвигаться прямо у нас на глазах.

Я все еще чувствовала на ладонях горячую, скользкую кровь: свою, Сергея и Ингвара, чувствовала, как нас держал этот странный, страшный узел, и не могла ни разжать пальцы, ни сделать вдох свободно, потому что храм уже перестал быть просто залом с троном, решетками и факелами. Он стал местом, где мир на мгновение уступил чему-то гораздо более древнему, чем камень, чем культ Бастет, чему-то, старому как мир. Свет дрожал. Фрески на стенах будто поплыли. Тени вытягивались по полу так, словно пытались дотянуться до центра зала первыми, и именно в эту рваную, замершую секунду из разлома в вихре воздуха шагнул он.

Точнее, они.

Огромная фигура, сросшаяся из двух родов, из двух линий силы, из двух мужских тел, которые когда-то, возможно, были похожи на живых, красивых, сильных существ, а теперь стали чем-то иным — слишком большим, слишком древним, слишком пропитанным проклятием и собственной трагичной любовью. Одна половина несла в себе черты рода Анубиса, другая — рода Гора, и при этом все вместе больше не принадлежало ни одному из них по отдельности. Они уже не были просто двумя братьями. Они были жуткой трагедией, запечатанной в одну плоть.

Зал замер, словно даже ветер побоялся проникнуть в это проклятое место.

Даже проклятая Бастет, еще секунду назад шипевшая на нас с трона, замерла, будто не поверив собственным глазам. Ее высохшее лицо дрогнуло, а в глазах на короткий, страшный миг вспыхнуло то, что я до этого не видела в ней ни разу с такой ясностью. Не ненависть. Не мания. Узнавание и неверие.

— Любимая, — проговорил проклятый голосом, в котором скрежетала древняя боль, но под ней все равно слышалось нечто живое, человечески невозможное для такого существа. — Посмотри на нас.

Она не ответила сразу. Только вцепилась пальцами в подлокотник трона так, что свежие бинты на ее руках натянулись, и я с ужасающей отчетливостью поняла: она ждала чего угодно, только не этого. Не их. Не живыми. Не пришедшими за ней — не палачи, а те, кого она когда-то любила.

— Нет, — прошептала Бастет так тихо, что это слово почти потерялось в зале. Потом громче, уже срываясь. — Нет! Нет! Это ложь! Это выдумка. Этого не может быть…

— Может, — ответил проклятый. И в голосе его не было торжества. Только бесконечная усталость того, кто слишком долго шел к одной-единственной встрече. — Мы пришли. Как и обещали. Пусть не так, как мечтали. Пусть слишком поздно. Но пришли.

Я все еще не отпускала рук Сергея и Ингвара, и магия между нами жила, тянулась, бурлила под кожей, будто именно этот узел и держал сейчас здесь не только меня, но и саму дорогу, по которой проклятые братья сумели войти. Сергей тяжело дышал. Ингвар молчал, но я чувствовала по напряжению его пальцев: он тоже понимал, что любое лишнее движение сейчас могло что-то сорвать.

Бастет медленно поднялась.

Она смотрела на спаянных братьев так, будто перед ней было не существо, а ее собственная вскрытая рана, которую вдруг вновь разбередили, причинив сильную боль. Я видела, как ее немного покачивало из стороны в сторону. В глазах мумии вспыхивали то воспоминания о любви, то ненависть, то что-то похожее на почти человеческую боль, и именно это было страшнее всего. Потому что внутри нее и правда еще что-то оставалось. Что-то, что могло бы услышать — и нас, и возлюбленных. Но рядом жило безумие, уже слишком долго питавшееся местью.

— Вы… — выдохнула она. — Вы говорили, что мы будем вместе. Что никто не разлучит нас. Что мы уйдем от всех этих жрецов, от их домов, от их власти, от их законов. Что у нас будет свой дом. Свой. Только наш.

Голос Бастет вдруг стал моложе. Не буквально, но в нем проступила та девушка, которой она, наверное, была когда-то, до убийства, до проклятия, до погребения.

Проклятый шагнул ближе. Магия вокруг него дрожала так, что факелы на стенах вытягивались в длинные золотые полосы.

— Мы помним, — сказал он. — Мы хотели этого. Хотели жить втроем. Не тайно, не в страхе, не урывками между чужими приказами. Мы хотели дом. Хотели детей. Хотели, чтобы у нас было утро, в котором ты бы просыпалась рядом с нами и не нужно было думать, кто и за какой дверью сейчас ждет, чтобы назвать нас грехом, позором или угрозой.

— Мы хотели разбить сад, — добавил он уже тише, и вторая половина его лица, та, что несла в себе другую линию крови, дрогнула особенно болезненно. — Ты сама выбирала, какие деревья там посадишь. Помнишь? Смеялась и говорила, что у нас будет самый необыкновенный сад в этих землях, потому что ты заставишь нас выращивать все, что мы любим, сразу в одном месте, даже если половина растений вообще не должна расти рядом.

И Бастет вдруг дернулась так, будто эти слова причинили ей не просто боль — они будто хлестнули ее плетью.

— Замолчи, — прошептала она.

— Нет, — ответил проклятый. — Ты должна вспомнить. Не боль. Не кровь. Нас. Наши ночи, когда ты засыпала между нами и говорила, что мир может хоть сгореть, лишь бы это утро замерло навсегда. Наши споры о том, кто первым возьмет тебя за руку на людях, когда мы все-таки уйдем. Нашу глупую уверенность, что силы нашей любви хватит, чтобы пойти против всех и победить.

На этих словах внутри Бастет что-то болезненно надломилось. Она действительно вспоминала. Я видела это слишком ясно. В ней поднималась не только ярость. Там, под слоем безумия, на миг оживали те самые мечты, о которых он говорил. Дом. Сад. Трое вместе, счастливы. Семья, которую им так и не дали создать. Она даже шагнула к ним совсем чуть-чуть, почти незаметно, но шагнула.

А потом все рухнуло обратно: её поглотила ненависть.

Это произошло у меня на глазах. Как будто собственная память Бастет тут же обожгла ее изнутри, и вместо того, чтобы потянуться к любви, она повернулась на встречу ярости еще боле сильной.

— Семья⁈ — захрипела она, и в этом слове уже не было ничего хорошего. — Вы смеете говорить мне о семье после того, как позволили этому миру убить нас? После того, как вы стали такими? Слабыми. Жалкими. Не теми мужчинами, которых я любила.

Проклятая Бастет уже не говорила. Она кричала. Хрипло, надсадно, бешено. Каждый звук врезался в камень и отскакивал обратно.

— Я ненавижу вас! — рявкнула она так, что в факелах вздрогнул огонь. — Ненавижу! Вы пришли не спасти меня, а украсть у меня то единственное, что у меня осталось! Моё возмездие! Моё право на месть! Моё море крови, которое этот мир задолжал мне! Я разрушу все на своем пути. Все! Вы слышите? Весь этот город. Эти шакалы. Эти соколы. Эти ведьмы. Все поколения заплатят по долгам предков! Весь мир утонет в крови за мои страдания!

Последние слова она почти выплюнула, и в этот миг я поняла: она уже не услышит. Не нас, не их, не даже саму себя. Любовь в ней еще дергалась, еще вспыхивала на секунду, но тут же тонула в той черной волне ненависти, которую она кормила веками.

И именно тогда проклятые братья изменились.

Это не было мгновенное превращение, а что-то куда более страшное. Они словно выпрямились изнутри. Стали больше. Выше. Тяжелее. В зале сразу стало теснее, хотя никто не тронулся с места. Воздух налился такой древней, густой магией, что у меня заложило уши. Она шла от них волнами, и каждая такая волна напоминала не просто силу, а саму старую, допотопную волю мира, которая когда-то решала, кому жить, а кому быть навеки заключенным в проклятии.

Они больше не произносили и слова. Никаких разговоров про любовь или их общие мечты. Ни отчаянной попытки достучаться до той части души девушки, которую когда-то любили.

Просто пошли к ней.

Размашистыми, тяжелыми шагами, от которых задрожали не только плиты под ногами, но и сам воздух завибрировал между колоннами. Это уже не было похоже на встречу влюбленных. Это было похоже на то, как сама судьба, устав ждать, наконец поднимается и идет за своим, чтобы сделать то, что предначертано.

И только тогда Бастет-мумия испугалась по-настоящему.

Я увидела это сразу. Как в ее глазах вспыхнул не гнев, а животный, запоздалый страх. Она отступила. Потом еще. Потом резко развернулась, собираясь бежать, и именно это окончательно разорвало мне сердце, потому что на короткий миг она перестала быть богиней, мстительницей, чудовищем и порождением древней силы. Она стала просто женщиной, которая слишком долго жила одной яростью и вдруг увидела, что прошлое все-таки пришло за ней. Более сильное прошлое, которое сейчас в один миг могло разрушить все ее планы вновь.

— Нет! — закричала она. — Нет! Не подходите!

Но убежать у нее не получилось.

Проклятое существо догнало ее в несколько шагов. Не торопясь даже. Потому что бежать ей было уже некуда. Зал сам держал ее, храм сам привел нас в его сердце, а проклятие, которое веками разделяло их друг от друга, теперь само же и смыкалось вокруг нее.

Проклятый схватил Проклятую. И в тот же миг вокруг них с еще большей силой вспыхнула магия.

Она завертелась воронкой — густой, темной, наполненной красными и золотыми отблесками, будто весь зал внезапно начал стягиваться в одно место. Меня практически сорвало с места. Я почувствовала, как кровь между нашими с Сергеем и Ингваром ладонями вдруг начала раскаляться, что решетка уже не разделяла нас, а только условно обозначала пространство, которое перестало иметь значение.

— Держитесь! — заорал кто-то. Кажется, Саша.

Но было поздно. Воронка захватила и нас.

Не всех. Только тех, кого уже связала магия. Бастет. Проклятых братьев. Меня. Ингвара. Сергея.

Я даже не успела закричать. Пространство изменилось: зал, факелы, крики за решетками, Саша, Гор, Дикаст, Анубис — все рванулось назад, вниз, вбок, сразу во все стороны, и в следующую секунду я уже падала сквозь чужую магию, слишком древнюю, слишком сильную, слишком личную для всех нас.

И последнее, что я увидела перед тем, как храм исчез окончательно — испуганное лицо Саши. Искаженное не страхом даже. Хуже…

Тем выражением, с которым мужчина понимает: у него только что вырвали из рук то, что он не собирался никому отдавать никогда, даже ценой собственной жизни. «Опять быть драке!» — подумала я.