Дикаст едва заметно поднял взгляд на меня и сделал короткий, почти неуловимый жест пальцами, слишком быстрый для обычного человека и слишком осмысленный, чтобы я могла принять его за случайность. Я не сразу поняла, что именно он показал, но потом увидела направление: сначала на Бастет, потом на меня, потом чуть в сторону, туда, где за решеткой уже стояли Сергей и Ингвар. Это был не приказ и не вопрос. Скорее предупреждение: «Слушай, я потяну время, будь готова!»

В следующую секунду он уже отвернулся от меня и шагнул ближе к своей части решетки, перенося все внимание на Бастет с такой холодной собранностью, будто никакой клетки между нами не было, и именно он сейчас держал ситуацию в своих руках.

— Зря ты назвала меня — дитя, — произнес Дикаст ровно, и от его спокойствия даже мне стало чуть легче дышать. — Я, скорее всего, твой ровесник. А может быть, и постарше буду. Просто не слишком часто бываю в этих краях, чтобы порадовать тебя своим обществом раньше.

На лице проклятой Бастет мелькнуло нечто, похожее на неприятное удивление. Она явно ожидала крика, угроз, стремления выломать прутья клетки или хотя бы новой жалкой попытки ее переубедить, но Дикаст не дал ей ни того, ни другого. Он говорил так, как действительно говорит судья, который не боится чужой ярости и знает, что иногда самое опасное оружие не сила, а внимание.

— Ты называешь себя обманутой, преданной, проклятой, — продолжил он. — Хорошо. Допустим. Но я хочу услышать не твою ярость, а твою историю. Полностью. Я — Дикаст, судья существ, и о вашем деле не слышал даже обрывки, только недавно узнал забытую историю, в которой слишком много чужих домыслов и слишком мало правды. Так расскажи мне сама. Почему ты погибла? Почему оказалась именно в том месте? И кто сделал так, что ты, твои любимые и все, что было между вами, превратились в это?

Я почувствовала, как в зале изменился воздух.

Бастет замерла на ступенях, и в этот миг мне вдруг стало ясно, что Дик попал в самую нужную точку. Не в любовь. Не в месть. В гордыню и боль, застывшие вместе. Проклятая возлюбленная слишком долго ждала — не только возможности убивать, но и возможности быть услышанной. Не оправданной даже. Услышанной…

Она медленно подняла голову, и в ее глазах на секунду мелькнуло что-то не безумное. Не человеческое уже, но очень старое, очень упрямое и до сих пор живое.

— Ты хочешь услышать мою правду, судья? — прошелестела она. — После всего этого мира, где правда всегда доставалась тем, кто выжил?

— Я хочу услышать то, что ты сама считаешь правдой, — ответил Дикаст. — А уж судить, чего в ней больше — боли, лжи или справедливости, я буду сам.

Бастет смотрела на него долго. Слишком долго. Потом медленно, с той усталой торжественностью, какая бывает у существ, которые влюблены в собственную трагедию не меньше, чем в свою ненависть, спустилась еще на одну ступень и заговорила.

— Я еще маленькой слышала о вас. Меня не надо судить, но раз ты так хочешь — расскажу. Я была не тенью и не легендой, — начала она. — Я была любимой. Живой. Нужной. У меня был храм, был дом, были те, кто склоняли головы не из страха, а потому, что знали: я их слышу. У меня были двое, ради которых мир имел смысл. Один был моим светом. Другой — моей яростью. Один учил меня ждать. Другой — не прощать. Я любила обоих так, как не умеют любить ваши сегодняшние существа. Не наполовину. Не вполсилы. Не с оглядкой на выгоду.

Пока Проклятая говорила, я осторожно перевела взгляд в сторону. Сергей уже понял Дикаста без слов. Он стоял у своей части решетки боком к Бастет, будто просто прислушивался к ее рассказу, а на самом деле медленно, почти незаметно двигался вдоль прутьев. Ингвар делал то же самое с другой стороны, только еще тише, еще осторожнее, так, будто сам был частью тени. Оба искали одно и то же — место, где смогли бы протянуть руки друг другу. Место, где решетка давала хоть пол-ладони лишнего пространства.

Я тоже начала двигаться. Не сразу. По чуть-чуть. По полшага. С таким выражением лица, будто просто невольно тянулась к голосу Бастет и не замечала, куда ставила ноги. Сердце при этом уже стучало так сильно, что мне казалось: проклятая услышит его раньше, чем увидит движение.

— Нас не прокляли сразу, — продолжала Бастет, и голос ее стал глубже, хриплее, будто сама память раздирала ей горло. — Сначала нас разлучили. Потом — оклеветали. Потом — сделали так, чтобы мы стали опасны друг для друга. Они не били в лицо. Нет. Они били в доверие. В слово. В обещание. В тело. В кровь. Они хотели, чтобы мы сами стали причиной собственной гибели. Чтобы мы сами друг друга сломали, а потом уже сверху можно было назвать это волей богов или наказанием судьбы.

Дикаст стоял неподвижно, но я слишком хорошо видела, как работал его ум. Он не просто слушал. Он вел ее, подталкивал, давал ей раскрыть именно те куски, которые занимали ее сильнее всего.

— Кто — они? — спросил он мягко, почти бесстрастно. — Ведьмы? Жрецы? Старые дома? Те, кто боялся вашей силы? Или те, кто боялся вашего союза?

— Все сразу, — выдохнула она, и в этом ответе было столько усталой ненависти, что у меня по спине пошел холод. — Старые жрецы, боявшиеся потерять власть. Те, кто торговали судьбами. Те, кто клялись, что охраняют равновесие, а сами жрали чужую любовь, как голодные шакалы. Они говорили о порядке, но им нужен был не порядок. Им было нужно, чтобы мы исчезли. Чтобы наша кровь, наш дом, наши имена больше не возвращались в этот мир.

Сергей уже почти дотянулся. Между его пальцами и пальцами Ингвара оставалось расстояние в ширину ладони, не больше. Я медленно смещалась к ним, стараясь дышать ровно, хотя внутри меня все уже горело от напряжения. Еще немного. Еще чуть-чуть.

— И поэтому ты оказалась там? — спросил Дикаст. — В усыпальнице? Привязанная к тому месту, где смерть должна была стать вечной?

— Да, — ответила Бастет и впервые за весь разговор в ее голосе послышалась не злость, а настоящая боль. — Они думали, что сделали все. Что нашли идеальное наказание. Что вырвали нас друг у друга так, чтобы даже после смерти мы не смогли соединиться. Они запечатали меня не просто в камне. Они запечатали меня в ожидании. В бессилии. В памяти. И это было хуже самой смерти. Гораздо хуже.

Проклятая подошла еще ближе к трону, потом резко обернулась к нам, и ее высохшее лицо исказилось:

— Но они не знали одного. Не подумали на века вперед. Не подумали, что мир тоже ошибается. Что даже их печати когда-нибудь треснут. Что кровь, оставленная в песке, однажды найдет дорогу наверх. И что я все-таки выберусь.

На слове «выберусь» по залу прошла волна такой холодной ярости, что даже факелы дрогнули. Я увидела, как Сергей наконец вытянул руку до предела, пальцы Ингвара тоже легли на прутья с другой стороны, и между ними осталось совсем немного. Я медленно подняла свою ладонь, будто в жесте бессильного напряжения, и сделала еще один крохотный шаг.

— Их самый главный просчет был не в том, как они нас прокляли, — продолжила Бастет уже тише, почти шепотом. — Их самый главный просчет был в том, что они не думали на века вперед.

И именно в этот миг все совпало.

Сергей выпустил когти первым. Короткое движение, почти беззвучное, и по его ладони пошла быстрая темная полоска. Ингвар сделал то же самое с той холодной точностью, от которой у меня самой перехватило дыхание. Я даже не почувствовала боли, когда выпустила свои когти и полоснула по ладони. В голове уже не было места ни страху, ни сомнениям. Только одно: сейчас.

Мы дотянулись.

Сначала пальцами. Потом ладонями.

Кровь сразу стала скользкой, горячей, живой, и, как только наши руки сомкнулись через прутья решетки, я почувствовала это — не как обычное прикосновение, а как удар. Не внешний. Внутренний. Будто что-то, давно ждавшее именно этого жеста, узнало нас и рванулось навстречу из самой глубины мира.

— Сейчас, — почти беззвучно сказал Сергей.

Я не поняла, услышала ли это ушами или прямо внутри головы, потому что уже в следующую секунду мы начали произносить слова, которые дал мне проклятый.

Они пришли из памяти сами. Тяжелые, старые, цеплявшиеся за язык так, будто были не заклинанием, а клятвой, которую слишком долго держали в земле. Я говорила, чувствуя рядом дыхание Сергея, холодную собранность Ингвара, жар нашей крови, и с каждым словом пространство в зале менялось.

Сначала едва заметно… Факелы дрогнули сильнее. Тени на стенах вытянулись, словно стали длиннее, чем им положено. Воздух загустел, потемнел, и храм, только что бывший просто страшным местом, вдруг начал звучать иначе — глубже, древнее, будто сквозь него проступала вторая, старая реальность, которой не должно было быть здесь и сейчас.

Потом ударило сильнее.

Пол под ногами не дрогнул, а словно на мгновение потерял твердость. Золотые линии в старой мозаике вспыхнули темным красным отсветом, фрески на стенах задрожали, будто краска под ними ожила, и я вдруг почувствовала, как изнутри проснулась та самая магия, которой я боялась. Не та, что лечила раны и успокаивала боль. Другая. Глубокая. Древняя. Связанная не только с жизнью, но и со смертью, с кровью, с той тонкой гранью, по которой я все это время ходила и делала вид, будто могла ее не замечать.

— Марьяна! — крикнул кто-то. Кажется, Саша.

Но я уже не могла остановиться. Потому что заклинание шло сквозь меня, а не просто через мой рот. Потому что наша кровь уже связала нас. Потому что решетка между нами перестала ощущаться железом и стала ощущаться просто старой условностью мира, который еще не понял, что его правила сейчас ломают.

Бастет это почувствовала.

Я увидела, как на ее лице впервые за все время проступил настоящий страх. Не перед нами. Перед тем, что приближалось.

— Нет, — прохрипела она, отступая на шаг. — Нет. Вы не смеете.

Но было уже поздно.

Пространство вокруг нас стало глубже. Зал как будто раздвинулся внутрь самого себя. Факелы вспыхнули так, что свет на мгновение стал почти белым, а потом в самой сердцевине этой белизны проступил другой силуэт — знакомый, страшный, полуразложившийся и в то же время сильный до дрожи.

Он пришел.

Не через двери. Не по проходу. Не сверху и не снизу.

Он вошел сюда прямо сквозь изменившееся пространство, которое мы только что разорвали своей кровью, словом и страхом. И вместе с ним в зал вошла сила пирамиды, запах старой смерти, ртути, воды, бинтов и той любви, которая однажды уже стала проклятием.

Я не разжала рук.

Не смогла бы, даже если бы захотела.

Потому что теперь все действительно началось.