Мы постояли, не двигаясь, еще несколько долгих минут после того, как проход за нашими спинами закрылся каменной плитой. Никто не опускал оружия. Никто не позволял себе расслабить плечи или сделать вид, будто это — просто небольшая и вынужденная остановка на пути. Наоборот, каждый застыл в собранной, жесткой готовности, понимая, что если сейчас что-то начнется, времени на раздумья не будет. Однако ничего не происходило. Ни одна из крылатых тварей больше не бросалась вперед. Ни звука шагов, ни шороха в боковых проходах, ни нового удара из глубины храма. Только тяжелая, выжидающая тишина.

Через какое-то время молчание стало почти невыносимым, потому что ожидание всегда страшнее удара, если не понимаешь, с какой стороны его ждать. Кто-то первым тихо выругался. Кто-то так же тихо предположил, что нас просто заперли здесь, чтобы мы не мешали тому, что происходило дальше внизу или в других частях храма. Если нас действительно просто убрали с дороги, то проклятая Бастет сейчас выигрывала время, а значит, хуже ловушки могло быть только одно: если ловушки вообще не было, потому что для нее мы — уже не главная угроза.

Я заставила себя отвести взгляд от закрытого прохода и быстро осмотреть зал, в который нас загнали. До этого я видела его только краем глаза, в бою, когда все пространство рвалось на крики, удары, а теперь могла наконец рассмотреть. И чем дольше я смотрела, тем яснее понимала: это — не просто один из внутренних залов храма. Это было его сердце. Самая важная, самая торжественная, когда-то, наверное, ослепительно красивая часть.

Даже теперь, когда время, песок, кровь и чужая магия изуродовали зал, он сохранял остатки той величественной, хищной роскоши, с которой древние строили места не для молитвы даже, а для поклонения тому, что должно было подавлять уже одним своим видом. Колонны поднимались, высокие и величественные, их основания были украшены резьбой в виде переплетенных кошачьих тел, хвостов, луны, тонких женских рук с чашами и цветами. На стенах еще сохранялись большие фрески, где Бастет изображалась не ласковой домашней богиней, а властной царицей ночи, крови, наслаждения и возмездия. Над ее головой полукругом шли золотые диски, теперь потемневшие, но все еще различимые, а у ног лежали склоненные жрицы, были расставлены сосуды с благовониями и цветами, разложены изящные музыкальные инструменты, ритуальные ножи, сидели кошки с поднятыми хвостами, и стояли мужчины с опущенными головами, будто сам зал веками внушал всем входящим: здесь власть принадлежит только ей.

Пол тоже был мозаичным, хотя песок и время местами съели целые куски рисунка. Там, где он уцелел, я видела сложные узоры из черного, зеленого, золотого и темно-красного камня, которые складывались в кольца, когти, лунные диски и цветы лотоса. Высокий сводчатый потолок местами треснул, местами осыпался, но даже через трещины было видно, что когда-то его покрывали глубокие темные росписи с золотыми звездами и вытянутыми фигурами ночных птиц и кошек. И от всего этого веяло не просто древностью, а очень старой, красивой и страшной верой.

— Что это был за зал? — спросила я тихо, не отрывая взгляда от стен. — Не может быть, чтобы сюда водили всех подряд.

Ответить никто не успел.

Во всем зале разом вспыхнули факелы.

Это произошло так внезапно, что я сама дернулась, а вокруг меня сразу пошло движение: бойцы плотнее взяли оружие, Гор шагнул вперед, Сергей почти неощутимо сместился ближе ко мне, а Ингвар и Саша одновременно подняли головы в ту сторону, откуда пошел первый свет. Огонь бежал по стенам быстро, почти как живая команда, зажигая один факел за другим, пока весь зал не вышел из мрака. И тогда я увидела трон.

Он стоял на внушительном возвышении в дальней части зала и так сильно напомнил мне трон из усыпальницы проклятого существа, что внутри у меня неприятно сжалось. Почти та же форма, тот же тяжелый, древний силуэт, та же мрачная торжественность, только здесь он был создан для Бастет. Его подлокотники заканчивались головами кошек с открытыми пастями, спинка поднималась высокой дугой, украшенной луной и когтями, а по бокам темнели резные фигуры жриц. Но хуже всего были не форма и не сходство. Хуже всего были бурые следы.

Они покрывали трон и камень вокруг него. Где-то это были широкие мазки, где-то потеки, где-то пятна, уже подсыхавшие, но еще совсем недавние. И от этого у меня внутри все неприятно перевернулось. Я слишком хорошо знала, что именно оставляет такие следы.

Мне даже стало слегка дурно.

Я перевела взгляд в сторону и встретилась глазами с Ингваром. Он смотрел не на трон, а на меня, и по одному его лицу я поняла: он думал о том же, о чем и я. Если нас загнали сюда, если проход закрылся, если зал освещен и подготовлен, значит, другого момента может уже не быть. Ритуал нужно было начинать сейчас, пока Проклятый мог успеть прийти на зов, и пока сама Бастет не сотворила какой-нибудь ритуал с помощью нас, только точно не в нашу пользу.

Я уже собралась сделать шаг к Ингвару, потому что говорить вслух такое посреди зала не хотелось, но именно в этот момент пол дрогнул. Не как раньше, когда из-под песка рвались черви, а коротко, будто внутри самого храма сработал давно подготовленный механизм. И сразу после этого прямо из пола начали подниматься прутья.

Все произошло слишком быстро. Тонкие, темные, на первый взгляд почти незаметные линии выстрелили вверх между плитами пола, потом еще, потом еще, и уже через секунду они сомкнулись в решетки, разрезав зал на несколько частей. Я отшатнулась, но не успела. Один миг, и мы уже были разделены и будто помещены в отдельные клетки. Не так далеко, чтобы не видеть друг друга, но достаточно, чтобы сразу почувствовать это мерзкое, почти физическое бессилие. Мужчины оказались в нескольких клетках из темного металла, уходящих вверх так высоко, что ни о каком простом прыжке через край и речи не могло быть, как и том, чтобы улететь.

— Вот дрянь, — выдохнул Саша и с силой ударил по прутьям. Те даже не дрогнули.

— Не трать силу, — резко сказал Дикаст, уже проверив решетку своей магией. — Это не обычный металл.

И тогда в зале раздался голос:

— У вас ничего не получится.

Он был старческим, хриплым, будто каждая фраза шла не из обычного горла, а сквозь пересохшую плоть. Я подняла голову.

Проклятая Бастет уже сидела на троне.

Не знаю, появилась ли она там в тот миг или была все это время, скрытая тьмой, но теперь я видела ее отчетливо. И от этого становилось только хуже. Свежие бинты на иссохшем теле, глаза, горевшие слишком ярко для мертвой плоти, тонкие, высохшие пальцы на подлокотниках, пятна крови на камне у ног и выражение лица, в котором уже не осталось почти никаких следов разума. Только жажда. Только мания. Только та страшная сосредоточенность, с которой слишком долго ждут одного-единственного часа мести.

— Зря вы во все это влезли, детки. Да, я знаю о ваших планах, — прошелестела она, и мне показалось, что сам зал чуть отозвался на ее голос. — Я не вернусь туда. Не после того, как наконец смогла выбраться.

Я шагнула вперед, насколько позволяла решетка, и заставила себя говорить с ней не как с чудовищем, а так, как еще вчера надеялась говорить — как с женщиной.

— Твои любимые тоже проснулись, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Они ждут тебя. Они не хотят, чтобы ты продолжала мстить. Они хотят провести ритуал и уйти на перерождение. Для этого у нас все есть. Мы можем закончить это. Прямо сейчас.

На миг мне показалось, что лицо мумии дрогнуло. И появилась надежда достучаться до неё. Но это было скорее эхо очень далекой, почти забытой боли. Но как выяснилось, мне лишь показалось, а потом она рассмеялась.

Этот смех был хуже крика: очень противный, будто кто-то скреб пенопластом по стеклу. Хриплый, рваный, старческий, он шел будто из старых поломанных колонок.

— Не верю, — сказала Бастет, все еще посмеиваясь. — Не верю тебе. Не верю им. Не верю никому, кто пришел из этого города.

Я не отступила:

— Это правда. Они проснулись. Они ждут тебя. Им не нужна кровь. Им не нужно возмездие.

— А мне нужно, — прошипела Проклятая уже без смеха, и в этот миг я увидела в ее черных, как смоль, глазах то самое безумие, которое уже бфло не преодолеть: я — не психиатр ни разу. — Город будет разрушен. Песок покроется кровавым морем. Поколения заплатят по долгам предков, и ни один шакал, ни один сокол, ни одна ведьма не останется без моей мести за то, что они сделали.

Она поднялась с трона медленно, и это движение само по себе было страшным, потому что казалось невозможным для тела в таком состоянии. Но магия держала ее, ярость держала ее, жажда мести держала ее крепче любой плоти.

— Мне не нужно прощение, — сказала Бастет, спускаясь на ступень ниже. — Мне не нужно перерождение. Мне дали шанс на возмездие здесь и сейчас, а не когда-то потом, в чьих-то красивых обещаниях, и я не откажусь от него. Не после того, сколько веков я ждала. Не после того, сколько веков я гнила внизу, слыша, как наверху живут, рожают, смеются и забывают все то зло, что причинили мне.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод, но заставила себя не отвести взгляда.

— Ты думаешь, месть вернет тебе то, что у тебя забрали? — спросила я.

— Она вернет им страх. Они будут бояться за свои жизнь, за своих детей, которых отобрали у меня. Теперь я распространю проклятье на всех. — ответила Бастет. — Никто не избежит проклятья, оно поглотит всех и каждого. А этого достаточно.

— Нет, — сказала я уже жестче. — Это не вернет тебе любимых. Не вернет тебя саму. Не отменит то, что случилось. Посмотри на себя, ты мумия, проклятая, злая мумия. Никто не помнит и не знает о вашем существовании. Ты обманываешь тех женщин, которые верят, что ты их Богиня. Но ты — просто проклятая озлобленная женщина, а вовсе ты не богиня, не вершительница судьб.

Проклятая Бастет оскалилась. Не по-звериному. Хуже. Почти по-человечески. Я пыталась всеми силами призвать свою магию, чтобы снести решетки, вот только она, как на зло, не отзывалась, когда была нужна.

— А ты все еще думаешь, что пришла уговаривать меня, Врачевая? — тихо спросила она. — Нет. Ты пришла увидеть, как старый мир наконец начинает платить по очень старым долгам.

За решеткой кто-то с силой ударил по прутьям. Кажется, Саша. Сергей что-то резко сказал Дикасту. Гор молчал, и это его молчание пугало меня сильнее всех слов. Ингвар стоял так неподвижно, что по нему одному было ясно: он уже давно перестал надеяться на уговоры и сейчас искал другой выход.

А я смотрела на Бастет и понимала, что стою перед женщиной, в которой от любви осталось только безумие.

И убедить ее словами уже было невозможно, собственно, как я и предполагала. Настало время звать еще одного Проклятого.