Просыпалась я медленно, продираясь сквозь тепло и уютную тяжесть сна, из которого совсем не хотелось выныривать, и только через несколько секунд поняла, что держали меня не одеяло и не остатки дремы, а руки Саши, крепко прижимавшего меня к себе. Он обнимал меня так крепко, будто даже во сне не собирался выпускать, и прижимался ко мне всем телом, почти собственнически, но в этой силе сейчас не было ничего тяжелого или пугающего. Скорее наоборот, после последних дней, после святилища, проклятой Бастет, разговоров о ритуале, о Лене, о древней магии и о той цене, которую с нас явно собиралась взять судьба, эти объятия ощущались чем-то слишком простым и потому почти бесценным.

Я приоткрыла глаза, осторожно пошевелилась и попыталась немного выползти из его рук, чтобы хотя бы понять, который час и не проспали ли мы что-нибудь важное, но стоило мне двинуться, как Саша во сне только сильнее сжал меня, подтянул ближе к себе и уткнулся лицом мне в волосы с той бессознательной жадностью, с какой держат нечто слишком дорогое, чтобы отпустить даже во сне.

Я невольно улыбнулась, хотя где-то глубоко внутри от этой его хватки шевельнулось и что-то другое — слишком ясное понимание, насколько сильно он сейчас был напряжен даже во сне, насколько тяжело отпускал меня и как мало в нем оставалось той спокойной уверенности, которая была раньше. Еще несколько секунд я просто лежала, не двигаясь, чувствуя Сашино дыхание у виска и теплую тяжесть его руки у себя на талии, а потом он проснулся.

Это случилось резко. Не с сонной мягкостью, а с тем мгновенным внутренним рывком, который бывает у существ, привыкших вскакивать из сна в полную боевую готовность. Саша сразу распахнул глаза, чуть напрягся, будто в первую секунду не понимал, где находился, а потом увидел меня, моргнул и заметно ослабил объятия.

— Прости, — сказал он хрипло после сна. — Зажал я тебя?

— Есть немного, — ответила я с тихой усмешкой. — Но, если честно, не настолько, чтобы жаловаться.

Он не улыбнулся в ответ, и именно это заставило меня внимательнее посмотреть ему в лицо. Саша лежал слишком тихо, слишком собранно для такого утра, и в его взгляде уже было напряжение, которое не имело ничего общего с его обычной сонной хмуростью.

— Что? — спросила я мягче.

Он помолчал несколько секунд, потом провел ладонью по моему плечу и все-таки сказал то, что, видимо, давно уже крутилось в нем, только не находило выхода:

— Ты отдалилась от меня.

Я нахмурилась сразу:

— Саша…

— Нет, выслушай, — перебил он, но не резко, а почти устало. — Я понимаю, почему так происходит. Понимаю головой. Я не вижу того, что видишь ты. Не слышу того, что слышат остальные. Не смогу зайти туда, куда тебя тянет это проклятие, где с тобой уже говорят существа, которых я даже не всегда способен увидеть сам. И от этого у меня все чаще ощущение, будто ты стоишь уже не рядом со мной, а чуть дальше, за каким-то стеклом, и я могу только смотреть, как ты уходишь туда, где мне нет места.

Эти слова задели меня куда больнее, чем если бы Саша просто приревновал, вспылил или начал требовать от меня каких-то доказательств любви. В них не было каприза. Только настоящая мужская боль, слишком глубоко сидевшая, чтобы ее можно было снять одной ласковой шуткой.

Я повернулась к Саше всем телом и положила ладонь ему на грудь, прямо туда, где под теплой кожей тяжело и ровно билось сердце.

— Это совершенно не так, — сказала я тихо, но так, чтобы он услышал не только мои слова, но и все, что за ними стояло. — Я не отдаляюсь от тебя. Я просто устала. Я слишком хочу быстрее закончить все это, вытащить нас из этого кошмара, снять проклятие, разобраться с проклятой Бастет и ее проклятыми возлюбленными, с Леной, со всей этой древней грязью, которая снова полезла наружу. И знаешь, о чем я на самом деле думаю чаще всего, когда у меня есть хотя бы минута тишины? Не о ритуале. Не о магии. Не о том, кто что увидел. Я думаю о доме. О нашем поселке. О кухне. О том, как ты с утра стоишь у плиты и готовишь завтрак, а я еще не хочу вставать и делаю вид, будто не чувствую запаха кофе. Я думаю о том, как хочу вернуться туда с тобой и снова жить так, будто у нас впереди обычная жизнь, а не это бесконечное безумие.

Он смотрел на меня так внимательно, что мне пришлось продолжать, иначе тишина между нами стала бы слишком тяжелой.

— Я люблю тебя, Саша, — сказала я уже совсем тихо. — Очень сильно люблю. И если я иногда ухожу мыслями куда-то далеко, это не потому, что там мне кто-то нужнее. Это — потому, что я хочу быстрее пройти через все это и вернуться туда, где ты есть у меня — весь, целиком. Без проклятий. Без древних голосов. Без чужих ритуалов.

Я увидела, как в нем что-то отпустило. Не полностью. Не до конца. Но достаточно, чтобы взгляд Саши стал мягче, чтобы исчезла эта опасная, глухая тоска, от которой мне самой было тяжело.

— Ты умеешь говорить вещи, после которых спорить уже невозможно, — пробормотал он.

— Это у меня профессиональное, — ответила я едва слышно.

Саша коротко, почти неверяще усмехнулся, а потом вдруг наклонился и поцеловал меня так, будто весь этот разговор, вся его тревога, вся моя усталость, страх и ожидание будущего внезапно собрались в одну точку, и он решил ответить на все это сразу не словами, а именно так. Поцелуй вышел не мягким, не утешительным, а глубоким, слишком страстным — после всех разговоров о смерти, обрядах и чужих душах. Я сама не заметила, как подалась к нему сильнее, как пальцы вцепились в его плечо, как внутри, там, где уже давно копилось только напряжение, вдруг вспыхнуло что-то совсем другое. Его рука скользнула мне под майку, ладонь легла на живот, стала подниматься выше — медленно, ласково, и я уже закрыла глаза, заранее понимая, что сейчас остановиться будет трудно.

Именно в этот момент дверь открылась.

— Я, конечно, рад, что вы нашли чем заняться с утра пораньше, — раздался у входа голос Ингвара — сухой, очень ровный и потому еще более невыносимый, — но, если вы уже закончили, поднимайтесь и спускайтесь вниз. Нежностями займетесь позже.

Мы с Сашей отпрянули друг от друга слишком синхронно, и от этого мне самой стало почти смешно, если бы не желание запустить в Ингвара подушкой. Тот стоял в дверях с таким безупречно вежливым выражением лица, что я сразу поняла: он видел ровно столько, сколько хотел, и теперь наслаждается тем, как прекрасно испортил нам момент.

— Ты ужасный вампир, — сказала я ему.

— Какой есть, смирись, — невозмутимо ответил он. — Внизу уже все собрались.

Саша шумно выдохнул, провел рукой по лицу и бросил на вампира такой взгляд, от которого более слабый мужчина, возможно, предпочел бы извиниться и скрыться. Ингвар не дрогнул.

— Позже, — сказал он уже Саше, и в этой одной короткой фразе было столько подчеркнутой невозмутимости, что я едва не застонала.

— Уйди, пока я тебе не помог вылететь, — процедил Саша.

— Уже ухожу. — Ингвар чуть склонил голову в сторону. — Но только потому, что Марьяне стоит сначала позавтракать, а не потому, что я впечатлен твоими угрозами.

Когда дверь за ним закрылась, мы с Сашей несколько секунд просто смотрели на закрытую дверь, а потом я все-таки не выдержала и рассмеялась тихо, устало, но искренне. Он уткнулся лбом мне в плечо и пробормотал:

— Клянусь, однажды я его придушу.

— Не придушишь, — сказала я. — Потому что потом сам же будешь сожалеть.

— Возможно. Но помечтать-то я имею право.

Мы оделись быстро и почти молча. Утро, которое всего несколько минут назад было таким шикарным, снова возвращалось в привычное русло: опасность, разговоры, решения, чужие судьбы, которые каким-то образом стали моими. Когда мы спустились в гостиную, там уже сидели все остальные.

Стол был накрыт почти по уже сложившейся традиции, и от этого у меня на секунду возникло странное чувство, будто даже на фоне всего безумия этот дом упрямо продолжал делать вид, что у нас тут — обычная жизнь, обычные завтраки и обычные семейные споры, а не древняя кошка-мстительница, живые мумии и ритуал, от которого слишком многое зависело.

Я только села, как Дикаст сразу произнес без предисловий:

— Мы с Анубисом уже рассказали остальным, что вчера здесь произошло.

Я кивнула, понимая, что иначе и быть не могло. После такого появления полупрозрачного проклятого существа и его объяснений нельзя было оставить эту информацию в узком кругу.

— Тогда, — продолжил Дик, — тебе нужно выслушать то, что узнал о Лене Гор. Теперь уже полностью.

У меня неприятно кольнуло внутри. Я и так знала, что этот разговор рано или поздно должен был состояться, но все равно оказалась к нему не готова. Возможно, к таким вещам вообще невозможно стать готовой до конца.

Гор сидел напротив меня молча и слишком собранно, а потом поднял взгляд, и по одному его лицу стало ясно: история будет тяжелой.

— Елена поехала к верховной ведьме не сразу, — начал он. — Сначала это выглядело как обычная цепочка совпадений, если смотреть на нее со стороны. Болезнь, ухудшение состояния, злость на собственную жизнь, на свою беспомощность, на то, что мир вокруг как будто все время выбирает не ее. Потом были разговоры с теми, кто умел выслушать именно такие слабости в женщинах-ведьмах. Ее вели постепенно. Не ломали в один день. Не ставили перед выбором открыто. Сначала ей просто подсовывали мысль, что ее судьба искалечена не случайно, и что за этим всегда стоит кто-то, кто живет лучше, счастливее, ярче.

Я молчала, уже чувствуя, к чему он ведет, и от этого мне хотелось не слушать дальше, а встать и уйти. Но я осталась сидеть.

— Когда Елена наконец попала к верховной ведьме, — продолжил Гор, — ей не сказали прямо: иди и убей Врачевую. Все было гораздо тоньше. Сначала ей объяснили, что сама Врачевая — не помощница для ведьм, а причина их искривленной судьбы. Что именно через нее и через силу, которую она несет, ведьмы раз за разом остаются на вторых ролях — больными, надломленными, несчастными, ненужными. Потом ей внушили, что ее личная болезнь, ее тяжелая жизнь, ее ощущение собственной никчемности — это не просто несчастье, а след чужой вины. И что источник этой вины вполне конкретен.

Я стиснула пальцы на чашке так сильно, что костяшки начали белеть.

— То есть ей внушили, что виновата я, — сказала я тихо.

— Да, — ответил Гор. — Причем не впрямую, а через манипуляции, которые легче всего пускают корни: «Ты страдаешь не просто так, твою жизнь украли, твою силу украли, твое место украли». А дальше ей уже предложили выход. Не месть даже сначала, а восстановление справедливости. Ей сказали, что пробудившаяся Бастет накажет каждого, кто причинил ведьмам хоть какой-то вред, обиду или унижение, даже если это было давно и даже если сами виновные уже забыли об этом.

Сергей заговорил после Гора, подхватывая, как будто они втроем уже сложили эту страшную историю по кускам и теперь только выкладывали ее передо мной.

— Елену не просто использовали, — сказал он. — Ее подвели к тому состоянию, в котором она сама захотела во все это верить. Это всегда работает лучше. Если бы ей просто приказали, она могла бы испугаться, отступить, начать сомневаться. А так она пришла к нужной мысли как будто почти сама. Ей дали чувство избранной правоты. Дали объект, на который можно вылить всю накопленную боль. И пообещали, что если она поможет, то пробуждение проклятой Бастет станет не катастрофой, а возмездием.

Ингвар сидел неподвижно, но, когда заговорил он, в его голосе было больше всего гнева.

— Цветок, — сказал он. — Ей не просто велели его подложить. Ее обучили, как обойти защиту дома. Точнее, указали способ. Потому что обычным путем она туда бы не прошла. Значит, верховная ведьма или кто-то, действующий через нее, действительно имел очень конкретные знания о защите дома Врачевой, о тебе и о том, как подобраться ближе, не поднимая тревоги сразу.

— И она сделала это, — произнесла я уже не вопрос, а утверждение.

— Сделала, — подтвердил Гор. — И после этого ее связь с теми, кто работал на проклятую Бастет, стала только крепче. Она передавала сообщения кошкам. Сводила нужных людей и существ. Помогала там, где сама понимала далеко не все, но уже верила, что служит великой цели.

Я не сразу поняла, что почти перестала дышать и только судорожно сжимала кулаки. Все это было слишком мерзко, слишком продуманно и слишком похоже на правду. Гораздо страшнее прямого предательства иногда оказывается вот такая тонкая, выстроенная по шагам обработка, когда женщину не ломают грубо, а выращивают в ней нужную ненависть, поливая ее каждый день правильными словами.

— Она сама в это верила? — спросила я наконец. — Или просто… играла роль?

На этот раз ответил Дикаст:

— Играла бы хуже. Намного хуже. Нет, Марьяна. Она верила. В какой-то момент уже действительно верила, что помогает восстановить справедливость. Это не делает ее менее опасной. Но это важно понимать.

Я опустила взгляд на стол. От услышанного внутри стало тяжело и пусто одновременно. Я думала не о каких-то отдельных словах или жестах Лены, а о том, что она слишком долго была рядом. Что я привыкла к ней, к ее помощи, к ее присутствию, к мысли, что в этом безумии у меня был человек, который всегда на моей стороне. И теперь именно это приходилось ломать в себедо основания, потому что все прежнее доверие вдруг оборачивалось чем-то чужим и неправильным. И последняя ниточка надежды, за которую я столь долго держалась, в данную минуту оборвалась.

— А знаешь, что хуже всего? — сказала я тихо, не поднимая головы. — Даже сейчас, когда я все это слышу, у меня внутри что-то все равно сопротивляется. Не логика. Не разум. Там уже все понятно. А вот чутье Врачевой все равно не хочет ставить на ней окончательную печать чудовища. И меня это бесит, потому что выглядит как слабость.

— Это не слабость, — сказал Сергей. — Это значит, что ты все еще умеешь чувствовать разницу между тем, кем существо было изначально, и тем, во что его превратили.

— Или это значит, — резко бросил Саша, — что Елена слишком долго находилась рядом, и теперь тебе трудно признать, насколько сильно тебя обманули.

Я подняла на него взгляд. Он не смягчился и не стал отводить глаза.

— Может быть, — сказала я. — И это тоже. Я не знаю…

Тишина после этих слов получилась тяжелой, но уже не такой безвыходной.