Я сделала глубокий вдох, медленно подняла глаза на мужчин и в этот момент вдруг с пугающей ясностью поняла, что внутри меня что-то окончательно встало на место. До этого я еще цеплялась за какие-то остатки старого отношения к Лене, за болезненную привычку видеть в ней не врага, а человека, который долго был рядом, помогал, знал слишком многое обо мне и моей жизни. Теперь же все это будто оборвалось. Не красиво, не драматично, а очень просто и страшно. Если Лена действительно выбрала ту сторону, если она хотела войны и в глубине души уже смирилась с мыслью, что в конце останется только одна из нас, то пусть этой одной буду я. Не она.

Я сама удивилась тому, насколько спокойно прозвучал мой голос, когда я заговорила:

— Хорошо. Допустим, теперь мы знаем достаточно, чтобы перестать обманывать себя насчет Лены. Что вы собираетесь делать со всей этой информацией? И где она сейчас?

Ингвар ответил первым, как будто ждал именно этого вопроса:

— Под стражей. Она — в магическом сне, так что пока не может ни сбежать, ни навредить кому-либо еще. С ней будут разбираться Старейшины, когда прибудут. Им уже отправили сообщение. Теперь ждем, когда придет ответ и когда они сами доберутся сюда.

Я кивнула. Внутри неприятно кольнуло, но уже без прежних дружеских эмоций. Странно, но, наверное, именно ясность решения делала боль тише. Не меньше. Просто тише.

— Значит, до их прибытия она будет спать?

— Да, — подтвердил Ингвар. — Так безопаснее для всех.

Анубис, разумеется, не дал мне спокойно посидеть и минуты. Он чуть повел плечом, лениво посмотрел на каждого из нас по очереди и проговорил с той своей едкой, раздражающе уместной язвительностью, которая всегда появлялась именно тогда, когда все остальные слишком долго ходили кругами вокруг самой неприятной правды:

— А долго ли мы еще собираемся топтаться вокруг да около, вместо того чтобы перейти к главному? Меня, конечно, безмерно трогает наш общий интерес к состоянию Елены, к морали, к травмам, к сложным внутренним конфликтам и всему прочему, но вопрос у нас сейчас все-таки совсем другой. Идём мы за древней Бастет или нет? Соглашаемся ли мы на предложение ее возлюбленного и призываем ли его к ней, чтобы он утащил свою любимую обратно в усыпальницу?

Я посмотрела на него почти с благодарностью, хотя, наверное, именно это чувство в адрес Анубиса и должно было бы считаться тревожным симптомом.

— Да, — сказала я сразу, не давая никому времени снова уйти в теоретические круги. — Да, мы соглашаемся. Потому что мы сами уже и так видим, насколько далеко все это зашло, а еще потому, что я устала. Не в смысле «ой, хочу поспать», а в смысле я больше не хочу раз за разом натыкаться на новый слой тайны, новый скрытый смысл, нового древнего монстра, новую фанатичную служительницу и очередной секрет, который кто-то не посчитал нужным раскрыть вовремя. Я хочу, чтобы это закончилось. Как можно быстрее. И если для этого нужно провести ритуал и дать несчастному влюбленному забрать ее обратно, значит, мы будем делать именно это.

Сергей сразу поднял голову и посмотрел на меня так внимательно, что я уже заранее поняла: он согласится, даже если ему самому это решение не нравилось.

— Я на стороне Марьяны, — сказал он тихо, но твердо. — Нам не справиться без помощи извне. И нравится нам это или нет, а этот проклятый знает о своей Бастет больше, чем все мы вместе взятые. У нас нет роскоши выбирать только удобных союзников.

— Союзников? — повторил Ингвар с таким холодным недоверием, что слово это в его устах прозвучало почти как оскорбление. — Сергей, ты сейчас серьезно называешь союзником существо, которое само признает, что слишком многое скрывало, которое появляется у нас в доме как хочет и исчезает так же, и которое затягивает нас в ритуал, после которого никто из нас не сможет предсказать, чем именно все закончится?

— Я называю союзником того, кто сейчас объективно хочет одного и того же с нами, — так же спокойно ответил Сергей. — Не из доброты. Не из благородства. Не потому, что внезапно стал нашим другом. А потому что ему тоже нужно закончить это и увести свою любимую Бастет в усыпальницу, а потом на перерождение. А ты не думал, что и она сама, и связь с ней его самого уже достали за такое количество веков?

— И ты правда считаешь, что этого достаточно? — Ингвар подался вперед, и в его голосе уже проступила та опасная, ледяная жесткость, которая всегда появлялась, когда он говорил о том, что действительно считал угрозой. — Мы даже не знаем, не ведет ли Проклятый нас красиво и методично туда, где мы сами откроем ему то, что он не смог бы взять силой.

— А у нас есть лучший вариант? — спросила я, прежде чем Сергей успел ответить. — Не «идеальный», не «безопасный», не «который всем нравится и всех устраивает», а реальный лучший вариант прямо сейчас?

Ингвар на секунду замолчал, и именно это молчание показало мне, что ответа у него не было. Во всяком случае, честного.

Гор, который до этого слушал спор почти неподвижно, наконец вступил сам:

— Помощь нам действительно нужна, и без Проклятого мы можем просто не дотащить его Бастет до пирамиды. Но я не уверен, что нам стоит доверять ему больше, чем необходимо. Он говорит о любви и перерождении, но мы все еще имеем дело с существом, прожившим слишком долго под проклятием.

— Вот, — сразу подхватил Анубис. — А я как раз говорю обратное. Доверять ему полностью и навсегда никто не предлагает, но сейчас он — единственный мост между той, кем Бастет была когда-то, и тем чудовищем, в которое она превратилась. Хотим мы того или нет, а если кто-то и способен хотя бы на секунду заставить ее услышать не только свою месть, то это он.

— Или окончательно подтолкнуть ее к безумию, — бросил Гор.

— Твой оптимизм, как всегда, вдохновляет.

— А твое желание строить планы на основе проклятых любовников — нет.

Я смотрела, как мужчины снова начали расходиться во мнениях в разные стороны, и с каждой минутой мне становилось все тяжелее. Потому что спорили они не на пустом месте. Каждый был по-своему прав, и именно это было хуже всего. Сергей видел необходимость. Ингвар видел риск. Гор слишком хорошо знал, что делает проклятие с теми, кто живет в нем слишком долго, и потому не хотел доверять существу, изуродованному им изнутри. Анубис, как ни странно, смотрел на картину трезвее и жестче остальных: без красивой морали, но и без самообмана. А я сидела посреди всего этого и чувствовала только одно: времени на идеальную мудрость у нас больше не было.

Они спорили долго и тяжело. Сергей говорил, что без помощи проклятого мы просто не успеем. Ингвар снова возвращался к тому, что нас могли вести туда, где мы сами откроем врагу дверь. Гор видел обе стороны сразу и оттого злился еще сильнее. Анубис, как всегда, резал по живому и повторял, что выбирать между хорошим и плохим уже поздно, теперь оставался выбор только между плохим и еще худшим.

И именно тогда, когда мне уже начало казаться, что мы так и просидим до вечера, выедая друг другу мозг словами, в комнату буквально ввалился Гоша.

Не проскользнул тахонько. Не вполз красиво и степенно. Именно ввалился, будто ему самому было не до его любимых эффектов. Огромное змеиное тело дрогнуло, он резко поднял голову, оглядел всех сразу и без всякого вступления выпалил:

— Пока вы тут спорите, проклятая Бастет, между прочим, времени не теряет. Она почти восстановила силы, и в ее храме начались какие-то движения. Такие, мне очень не нравятся.

Все в комната замерли мгновенно.

Даже Анубис замолчал. Даже Ингвар не попытался сразу уточнить что-то саркастически холодным тоном. Я почувствовала, как внутри меня вдруг стало очень тихо, слишком тихо. Будто все лишнее сомнения, усталость, чужие доводы, страх на одну короткую секунду просто исчезли, освободив место для единственного ясного ощущения: всё, время закончилось.

— Какие движения? — первым спросил Дикаст.

Гоша раздраженно дернул головой:

— Не такие, после которых садятся пить чай. Твари внизу проснулись окончательно, служительницы бегают уже не как обычно, а как перед большой дракой, и сама она больше не сидит тихо, собирая по капле силу. Там уже явно идет подготовка. И если вы еще немного посидите, обсуждая философские тонкости доверия к проклятым любовникам, то очень скоро получите древнюю Бастет не в храме, а на улицах.

После этих слов спор закончился. Не потому, что все внезапно пришли к согласию. Хуже. Потому что сама реальность смахнула со стола возможность продолжать выбирать.

Я медленно поднялась на ноги. Никакого внутреннего надрыва уже не было. Никакой неуверенности тоже. Только холодная, жесткая ясность, которая иногда приходит именно тогда, когда выбора не остается совсем.

— Вот и решился ваш спор, — сказала я, глядя на них всех по очереди. — Времени больше нет. Мы едем туда. И проведем ритуал так, чтобы ее возлюбленный утащил ее обратно в усыпальницу. Хотите вы этого или нет, нравится вам это или нет, доверяете вы ему или нет — теперь уже неважно. Потому что, если мы снова опоздаем, потом спорить будет не о чем.

Я сама услышала, как изменился мой голос. Он больше не просил, не убеждал и не искал поддержки. Он просто ставил точку.

Сергей тяжело выдохнул первым, но спорить не стал. Ингвар провел ладонью по лицу, будто стирая с него последние остатки сопротивления, и тоже промолчал. Гор смотрел на меня долго, внимательно, так, словно проверял, не из отчаяния ли я сейчас это говорила, а когда понял, что нет, просто коротко кивнул. Даже Анубис, который обычно всегда находил для такого момента хотя бы одну ядовитую реплику, на этот раз только усмехнулся краем рта, как мужчина, заранее знавший, что все закончится именно так. Саша просто молча кивнул.

— Ну вот, — произнес он наконец. — А вы говорили, что без консилиума не разберемся.

— Замолчи, — устало сказал Ингвар, но уже без настоящей злости.

Мужчины один за другим поднялись. Никто не выглядел довольным. Никто не выглядел уверенным в том, что мы сейчас делаем правильно. Но решение было принято, и это оказалось важнее всего остального. Как только оно прозвучало вслух, они сразу начали собираться без суеты, без паники, без лишних слов. Именно так всегда и бывает перед чем-то по-настоящему серьезным: сначала долго спорят, потому что еще могут себе это позволить, а потом, когда приходит момент действия, резко становятся очень тихими.

Я смотрела, как они двигались, как менялись их лица, как в каждом проступало не согласие даже, а готовность идти до конца с тем, что уже выбрано, и понимала, что назад дороги действительно не осталось. Мы сейчас собирались не просто в храм. Не просто к проклятой Бастет. Мы ехали в ту точку, где все, что так долго собиралось вокруг нас — любовь, проклятие, кровь, ревность, древняя вера, чужие ошибки и наши собственные страхи, наконец начнет требовать оплаты.

И было ясно: в этот раз платить придется всем.