Я медленно повернула голову в ту сторону, откуда, как мне показалось, все-таки прозвучал голос проклятого существа, и в следующую секунду замерла так резко, что у меня даже дыхание сбилось. Он действительно был там.

Не во плоти. Не так, как в той жуткой погребальной камере, где от него шла тяжелая древняя сила и запах смерти. Теперь перед нами, чуть в стороне от стены, стояла его полупрозрачная, зыбкая фигура, словно кто-то вытащил из глубин не тело, а только самый упрямый, слишком живой отпечаток. Проклятый осматривался по сторонам с таким видом, будто зашел не в дом, где существа только что пытались понять, как не сойти с ума от предстоящего обряда, а в любопытное новое помещение, которое ему по какой-то причине понравилось. Потом он повернул голову ко мне, и обе его половины — соколиная и шакалья — на миг почти одинаково оживились. Он даже приветственно поднял руки и махнул ими так непринужденно и почти дружелюбно, что от этого абсурда у меня нервно, громко и совершенно позорно вырвалась икота.

— Не может быть, — выдохнула я, уставившись на Проклятого так, будто, если бы моргнула, он моментально исчез бы.

— Может, — одновременно произнесли Дикаст и Анубис.

Я перевела взгляд на них так резко, что снова чуть не икнула. Саша же смотрел на нас троих с тем особенным выражением лица, которое появляется у мужчины, когда вокруг него все уже видят нечто крайне неприятное, а он один пока вынужден догадываться о происходящем только по чужим реакциям.

— Так, — проговорил он медленно и до нехорошего спокойно. — Я сейчас чего-то не вижу, да?

— Не видишь, — подтвердил Дикаст, не отрывая взгляда от полупрозрачной фигуры.

— А я вижу, — с ленивой, но уже совсем не насмешливой ясностью сказал Анубис. — И, признаться, это даже для меня перебор по части неожиданных визитов.

— Может кто-нибудь очень хочет объяснить мне, что именно вы оба видите? — спросил Саша, и я услышала по его голосу, что терпение у него закончилось прямо сейчас.

Проклятое существо между тем с живейшим интересом рассматривало мужчин. Не просто скользило взглядом, а именно изучало, будто сопоставляло увиденное с чем-то старым, очень давним, известным только ему одному. По тому, как слегка двигались его голова, как менялось выражение на обеих половинах лица, я вдруг поняла, что он делал какие-то выводы. И почему-то именно это — не сам факт его появления, а то, с каким почти человеческим любопытством он оценивал моих мужчин, показалось мне особенно тревожным.

— Он здесь, — пояснила я Саше, чувствуя, как собственный голос стал более хриплым. — Тот самый. Из пирамиды. Полупрозрачный. Стоит у стены и сейчас с большим интересом разглядывает вас троих, будто пришел не пугать, а составлять личное мнение.

— Замечательно, — процедил Саша. — Просто прекрасно. И почему я единственный лишен удовольствия его лицезреть?

— Возможно, потому что мир тебя пока щадит, — заметил Анубис.

— Замолчи, — отрезал медведь.

Я снова посмотрела на проклятое существо и наконец задала самый очевидный вопрос, хотя на самом деле внутри меня уже поднималось сразу десятка два других:

— Как ты тут оказался?

Он посмотрел на меня своими разными половинами ликов существ и разными глазами — это было все еще жутко. Даже в таком, полупрозрачном, виде он все равно оставался страшным. Не потому, что хотел пугать. Хуже. Потому что для него самого это уже давно было не нужно.

— Очень просто, — проговорил Проклятый своим скрипучим, хриплым голосом. — Но куда важнее другое: почему я пришел…

— И почему? — спросила я, не отводя взгляда.

Он чуть склонил голову набок и на краткий миг в его облике мелькнуло что-то почти печальное:

— Потому что я почувствовал твои эмоции. Потом увидел то, что увидела ты. И пришел помочь, пока еще есть чему помогать.

В комнате стало тише, чем раньше, хотя и до этого никто не произносил лишнего слова. Даже Саша, который не видел его, теперь уже слушал так внимательно, будто надеялся услышать в моей интонации или в ответах остальных больше, чем позволяли глаза.

— После увиденного я понял одну вещь, — продолжил проклятый. — Ты не сможешь достучаться до сознания моей любимой. Как бы ни старалась. Как бы ни искала слова. Ее разум пострадал сильнее, чем я думал. Намного сильнее. Она уже не услышит тебя — как женщину, как Врачевую или как ту, кто стоит между живыми и мертвыми. Та часть ее, которая еще могла бы остановиться ради голоса другого сердца, почти сгорела.

Эти слова ударили по мне куда сильнее, чем я ожидала. Не потому, что я совсем не думала об этом. Наоборот, думала слишком много. Просто где-то внутри все равно оставалась упрямая надежда, что, если я смогу подойти к ней не как к чудовищу, а как к женщине, потерявшей слишком многое, в ней что-то дрогнет. И теперь он, тот, кто знал ее когда-то ближе всех, смотрел мне в лицо и спокойно говорил: «Нет, не дрогнет.»

— Тогда что нам делать? — спросил Дикаст, и я уловила по его тону, что он перешел к самому важному, отбросив все лишнее.

Существо повернулось к нему на мгновение, потом снова посмотрело на меня.

— Она уже подняла зло со дна песков. То, что не должно было просыпаться вновь, — произнес он. — И это зло уснет только после того, как моя любимая уйдет на перерождение. Только тогда оживут мумии. Только тогда снова уснут хранители песков.

— Как она вообще смогла их разбудить? — спросил Анубис, и на этот раз в его голосе не было ни тени ленивой иронии.

Шакалья половина существа чуть заметно дрогнула, будто этот вопрос задел его сильнее, чем хотелось бы.

— Однажды я сам рассказал ей об этом, — сказал он. — А от кого узнал — не скажу. И как это делается тоже. Потому что их время прошло. Они — прошлое, которое должно закончиться. Не продолжиться. Не получить новых хозяев. Закончиться.

— Какая поразительная забота о своевременности именно теперь, — пробормотал Анубис.

— Он не скажет, — тихо сказала я ему, не отрывая взгляда от призрачной фигуры. — И, похоже, даже если бы хотел, не смог бы. И я с ним была согласна: это должно прекратиться уже раз и навсегда.

Существо кивнуло так, будто одобрило это понимание.

— Вам нужно попасть в ее святилище, — проговорил он. — Не пытаться выманить ее наружу. Не ждать, пока она придет сама. Войти туда, где она сильнее всего, и именно там заставить ее откликнуться на то, что старше ее безумия. Сделать это должны ты и двое братьев.

— Каких именно братьев? — резко спросил Саша.

Он до этого и так сидел напряженный, а теперь подался вперед всем телом, и в его голосе прозвучало то внутреннее сопротивление, которое уже невозможно было скрыть. Ему не нужно было слышать имена вслух, чтобы понять, к чему шел разговор, и именно поэтому вопрос вырвался у него почти сразу.

Существо перевело взгляд сначала на Сашу, потом на Дикаста, и на обеих половинах его лица появилось то странное, трудно читаемое выражение, которое бывает у тех, кто видит в живых не только настоящее, но и тени прошлого.

— Тех, кто связаны с этим узлом крови, судьбы и проклятия сильнее остальных, — ответило оно. — И вы сами уже чувствуете, кто именно должен стоять рядом с ней в этом ритуале.

Никто не произнес имен вслух. Не так сразу… Потому что, как только бы они прозвучали, что-то в комнате окончательно стало бы необратимым.

— И что именно мы должны сделать? — спросила я, стараясь, чтобы голос не выдал, насколько сильно у меня внутри все сжалось.

— В святилище вы трое должны связать себя нерушимыми узами крови, — произнес Проклятый. — Не символически. По-настоящему. Призвать меня ритуалом туда. Слова я скажу тебе. Запомни их точно, не меняя ни единого звука.

Он начал говорить.

Я не узнавала языка, но сразу поняла одно: эти слова не были просто набором звуков. Они ложились внутрь моей души тяжело, остро, как будто цеплялись прямо за основу памяти, за саму магию, которую я до сих пор старалась в себе не затрагивать слишком глубоко. Я повторила их один раз, потом второй, чувствуя, как Саша, ничего не понимая, смотрел на меня все мрачнее, а Анубис и Дикаст, напротив, слушали так внимательно, будто пытались уловить не смысл даже, а саму природу этого заклинания.

Когда я замолчала, существо продолжило уже тише:

— И тебе придется воспользоваться той магией, которую ты боишься внутри себя. Не той, что лечит поверхностно. Не той, что откликается на обычную боль. Той глубокой, темной, связанной и с жизнью, и со смертью, которую ты все еще стараешься держать в клетке. Только через нее я смогу прийти в святилище не как бледный отголосок, а как реальная сила. И только тогда я смогу забрать мою любимую в нашу пирамиду.

— Забрать? — переспросила я. — Прямо оттуда?

— Да, — ответил Проклятый. — В святилище вы призовете меня. В пирамиде вы проведете ритуал. Но прежде чем это случится, мы с моей возлюбленной должны будем поговорить. Иначе вы приведете к алтарю не любовь, а только остатки ярости, страха и долга. Этого не хватит.

Мне захотелось спросить, как именно он представлял себе такой разговор с существом, которое уже почти не слышало ничего, кроме собственной жажды мести, но я не успела. Он вдруг повернулся к Анубису и задержал на нем слишком долгий, слишком пристальный взгляд.

В комнате стало совсем тихо.

Я даже не сразу поняла, почему именно эта пауза испугала меня сильнее всего остального, а потом увидела, как изменилось лицо самого Анубиса. Совсем немного. Почти незаметно. Однако этого хватило, чтобы понять: прозвучит что-то очень личное.

— Вы уже не те шакалы, что были раньше, — сказал Проклятый очень тихо. — В вас нет той тьмы.

На этих словах что-то мелькнуло в глазах Анубиса: не ярость, не насмешка и даже не привычная холодная игривость, а что-то куда более короткое и острое, почти болезненное. Оно исчезло сразу, прежде чем я успела понять, что именно увидела.

Я уже собиралась спросить, что Проклятого имел в виду и почему сказал это именно Анубису, но не успела.

Его полупрозрачная фигура дрогнула.

Сначала едва заметно, как дрожит отражение в воде, когда в нее падает одна капля. Потом сильнее. Контуры поплыли, стали размываться, а в следующую секунду он просто начал растворяться в воздухе без вспышки, без последней страшной фразы, без какой-либо театральности. Будто само пространство, дав ему несколько минут, теперь забирало его обратно.

— Подожди! — сорвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Но было уже поздно.

Через миг перед нами осталась только пустота.

Я так и сидела, глядя в то место, где он только что стоял, и впервые за весь разговор осознала, как сильно дрожали у меня руки. Кружка с кофе уже давно остыла. Ладонь Дикаста по-прежнему лежала у меня на волосах, но я почти не чувствовала этого. Слишком много всего обрушилось разом: ритуал, кровь, заклинание, моя собственная магия, которой я и правда боялась касаться слишком глубоко, и теперь еще это разговор, который должен был состояться между двумя проклятыми влюбленными прежде, чем мы вообще сможем подойти к главному.

— Я правильно понимаю, — наконец очень медленно произнес Саша, — что вы сейчас все в полном ужасе, а я один не видел и половины происходившего, но мне все равно уже очень не нравится весь его план?

Я моргнула и только тогда смогла перевести взгляд на остальных.

— Да, — сказала я тихо. — Именно так.

Анубис молчал.

Это было настолько непривычно, что я даже повернулась к нему. Он стоял чуть в стороне, и на его лице уже снова лежало обычное спокойствие, почти ленивое, но после той фразы существа я почему-то не верила этому спокойствию до конца.

— Ты знаешь, о чем он? — спросила я.

Он посмотрел на меня, потом отвел взгляд куда-то мимо, и в этой короткой паузе было больше ответа, чем в любом немедленном слове.

— К сожалению, — сказал Анубис наконец, — я слишком хорошо знаю, что древние любят говорить загадками именно тогда, когда уже попали в самое больное место.

— Это не ответ, — тихо заметил Дикаст.

— А другого у меня пока нет.

Я не стала давить. Не потому, что не хотела. Хотела. Очень. Но сейчас на меня уже наваливалось другое: понимание, что времени на внутренние разборки оставалось все меньше, а снаружи нас ждали святилище, проклятая Бастет, хранительницы, древние черви, кровь и теперь еще точное знание, что без той магии во мне, которой я старательно боялась, никто никуда не сдвинется.

Я медленно выдохнула и наконец сказала вслух то, от чего хотелось отворачиваться дольше всего:

— Значит, нам придется пойти туда не только за ней, но и за мной самой. Потому что, если я не открою эту часть своей силы, мы даже не доберемся все до пирамиды.

Никто не стал мне возражать.