Я уже поднялась, собиравшись идти искать Лену сама, потому что после всего услышанного сидеть на месте и ждать, пока кто-то другой полезет в ее память, казалось мне почти невыносимым. Если правда действительно была спрятана в ней, если именно через Елену тянулись нити к кошкам, к ведьмам, к пробуждению проклятой Бастет, то я не понимала, почему должна оставаться в стороне, словно речь шла не о женщине, которая слишком долго находилась рядом со мной и имела доступ в мой дом. Однако, стоило мне сделать только шаг к двери, как меня остановили почти сразу и слишком дружно, чтобы это можно было принять за случайность.

— Не стоит тебе это видеть, — сказал Гор, и голос у него был спокойным, но именно это спокойствие мгновенно заставило меня насторожиться сильнее.

— Не стоит? — переспросила я, оборачиваясь к нему уже с тем холодком внутри, который всегда появлялся у меня перед серьезной ссорой. — Очень интересная формулировка. Особенно в исполнении мужчины, который уже однажды показал, насколько далеко может зайти, если решит, что цель оправдывает его методы.

Гор не отвел взгляд, однако именно в эту секунду я окончательно поняла, что дело не только в самой Лене и не только в ее памяти. Они действительно не хотели, чтобы я присутствовала при том, как из нее будут вытаскивать правду, и это меня разозлило сильнее, чем, возможно, следовало.

— Ты можешь переборщить, — сказала я уже жестче. — Для тебя Лена — никто. Просто фигура на пути, еще один источник информации, еще один удобный сосуд с ответами. А для меня, как бы мне ни хотелось сейчас это отрицать, все сложнее. Поэтому я имею право быть там и видеть, что именно вы с ней делаете.

— Никто не собирается делать с ней ничего лишнего, — резко вмешался Ингвар, прежде чем Гор успел ответить, и я сразу уловила в его голосе то напряжение, которое появлялось у нашего Главы только тогда, когда он сам заранее готовился спорить с тем, что ему не нравилось. — И именно поэтому ты туда не пойдешь.

— Ингвар…

— Нет, — перебил он уже мягче, но не менее твердо. — Послушай меня. Мы с Сергеем пойдем с Гором и за всем проследим. Так что ты можешь не волноваться: просто так никто Лену не обидит, никто не сорвется и не начнет вытаскивать из нее правду так, будто перед ним не живая ведьма, а сломанный ящик Пандоры.

Сергей кивнул почти сразу, будто давно уже принял это решение и просто ждал.

— Я буду там, — сказал он. — И не позволю перейти черту. Но тебе действительно не нужно видеть это своими глазами. Сейчас — точно не нужно. Она твоя подруга, кто бы что не говорил — внутри ты ее еще не отпустила. Это и говорит о том, что ты настоящий друг, который до последнего борется за её. Мы поможем тебе.

Я смотрела на каждого из братьев по очереди и понимала, что спорила уже не только из принципа. Меня тянуло в ту сторону не потому, что я хотела присутствовать при том, как Лена будет испытывать боль или страх, а потому что все происходящее слишком тесно касалось меня. И все же по лицам Сергея и Ингвара было видно: в этот раз они мне не собирались уступать. Не из желания командовать. Не из привычки решать за меня. А потому что и сами понимали, насколько мерзкой может оказаться правда, когда ее начнут вытаскивать наружу.

Я медленно выдохнула и, к собственному раздражению, поняла, что сил на новый спор с ними у меня уже не было.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Но если я потом узнаю, что хоть кто-то там забыл, где проходит грань, я устрою вам такой разнос, после которого проклятая Бастет покажется образцом дипломатии.

— Справедливо, — сухо ответил Ингвар.

Они ушли почти сразу: Гор, Сергей, Ингвар. После их ухода настало несколько напряженных секунд тишины, в которых еще будто сохранялся их след, а потом дом снова стал слишком большим и непривычно пустым. Я опустилась в кресло, устало потерла виски и почувствовала, как вся эта гонка последних часов снова навалилась на меня сверху — не бурей, а медленным, нараставшим давлением, от которого хотелось хотя бы ненадолго перестать быть центром всех этих решений.

Наверное, именно поэтому я не отшатнулась, когда ко мне подошел Дикаст. Он не сказал ни слова, просто поднял меня на руки с той спокойной, почти безупречной уверенностью, которая была только у него, и сам сел в кресло, устроив меня у себя на коленях так естественно, будто именно там мне и следовало оказаться с самого начала. Я прижалась щекой к его плечу прежде, чем успела подумать, хорошо это или плохо, а он легко коснулся губами моего лба и начал гладить меня по голове медленно, спокойно, успокаивающе. Это было так по-человечески просто и бережно, что напряжение, державшее меня последние часы, вдруг действительно чуть отпустило, словно кто-то осторожно ослабил слишком туго затянутый узел в груди.

И будто этого было мало, Саша словно по волшебству возник рядом и вложил мне в руку кружку с кофе.

Я даже приоткрыла глаза и посмотрела на него с усталой подозрительностью:

— Вы что, сговорились?

— Наконец-то ты начинаешь замечать очевидное, — лениво отозвался Анубис из глубины комнаты.

Я бы, наверное, огрызнулась, но кофе пах слишком хорошо, плечо Дикаста было слишком надежным, а его гладящая ладонь слишком успокаивала, чтобы мне хотелось прямо сейчас портить этот короткий миг умиротворения. Я сделала глоток и почувствовала, как тепло медленно разошлось внутри.

Анубис, разумеется, не мог оставить такую картину без замечания.

— Надо же, — протянул он с той своей ядовитой мягкостью, которая обычно означала, что сейчас последует что-нибудь очень неудобное. — Судья носит Врачевую на руках, медведь подает кофе, а я начинаю подозревать, что следующий шаг — совместное вязание с вампирами и соколом на террасе.

Дикаст никак не отреагировал. Даже головы не повернул. Только продолжил так же спокойно гладить меня по волосам, и этим молчанием ответил Анубису куда выразительнее, чем любой словесной пикировкой.

Пожалуй, именно из-за этой странной, почти домашней тишины то, что он сказал дальше, вызвало бурю эмоций.

— Вообще-то, — произнес Анубис уже без привычной игры в ленивую иронию, — мы все это время очень старательно обходили одну вещь стороной. А зря. Потому что она все равно никуда не денется, даже если мы дружно притворимся, будто не понимаем, к чему именно идет этот ритуал.

Я медленно отняла кружку от губ и посмотрела на него внимательнее. Саша тоже чуть изменился в лице. Даже Дикаст, как я почувствовала по напряжению под своей ладонью, внутренне подобрался.

— Говори уже, — сказала я тихо.

Анубис не стал оттягивать:

— Обряд будет не простым не только потому, что вам придется впустить внутрь себя проклятые души. И даже не только потому, что вы, скорее всего, будете видеть, чувствовать и переживать то же самое, что и они. Сложность в другом. Судя по тому, как это все описано, как завязано на троих любящих и на завершении того, что когда-то было оборвано, речь идет не просто о присутствии душ в телах. Речь почти наверняка идет о телесной близости. Проще говоря, о сексе. И тебе, Марьяна, как бы сильно это сейчас не хотелось отложить на потом, придется уже теперь попытаться не только понять это, но и принять. Потому что после такого никто из вас уже не сможет спокойно сделать шаг назад и объявить, что вы просто друзья с тяжелым общим прошлым.

Комната будто стала меньше.

Я сидела у Дикаста на коленях, чувствовала тепло кружки в ладонях и его руку у себя на волосах, а внутри у меня все вдруг резко оборвалось и пошло вниз. Не потому, что я сама этого не понимала хотя бы краем сознания. Понимала. Конечно, понимала. Я просто слишком старательно отодвигала эту мысль, заставляла ее стоять подальше, за пределами ближайших задач, потому что стоило подпустить ее ближе, как все происходящее становилось не только страшным и опасным, но еще и очень личным.

— Нет, — первым вскинулся Саша, и в его голосе прозвучало явное возмущение. — Это не обязательно должно работать именно так. Должен быть другой путь. Любая другая форма завершения, признания, соединения, я не знаю… магическая сцепка, обмен силой, клятва, кровь, что угодно.

— Кровь, — невозмутимо повторил Анубис. — Замечательно. Прямо очень целомудренно.

— Я серьезно, — рявкнул Саша.

— И я серьезно, — ответил тот уже без усмешки. — Вы можете до вечера придумывать варианты, в которых мир обойдется без самого очевидного, но сам обряд, судя по всему, построен не вокруг абстрактного символизма. Он выстроен вокруг тел, чувств, слияния и того, что когда-то было отнято именно на этом уровне. Не на уровне клятв. Не на уровне боли. А на уровне плоти, так ка заточили именно плоть.

— Это может быть метафорой, — резко сказал Саша.

— Это может быть твоим отчаянным желанием найти выход, который не взорвет нам всем жизнь окончательно, — спокойно поправил Дикаст, и я впервые за эту сцену почувствовала, что он тоже не рад собственным словам. — Но пока правда в том, что мы знаем: все складывается именно в эту сторону.

Саша повернулся ко мне так быстро, будто хотел найти в моем лице поддержку, подтверждение, опровержение — да что угодно, только не это неприятное для него согласие, которое уже, наверное, начинало проступать и во мне тоже.

— Марьяна, скажи хоть ты, что мы не обязаны сразу соглашаться с этой трактовкой.

Я открыла рот, но не ответила. Просто потому, что не знала, что сказать. Да, мне хотелось, чтобы он оказался прав. Хотелось, чтобы где-то существовал другой путь, менее жестокий, менее личный, менее необратимый. Но чем дольше я молчала, тем сильнее понимала: весь ужас этой мысли — именно в том, что она слишком хорошо ложилась в структуру обряда. В древнюю логику мира. В само устройство проклятия.

— Я понимаю, — сказала я наконец очень тихо. — Понимаю, о чем ты говоришь. Но не знаю, что мне с этим делать.

Это признание далось труднее, чем многие вещи до этого, потому что в нем было слишком много неуверенности. Не перед проклятой Бастет. Не перед ритуалом даже. В себе.

Саша шумно выдохнул и провел рукой по лицу:

— Нет. Должен быть другой вариант. Всегда есть другой вариант.

— Иногда — нет, — отрезал Анубис. — Иногда мир выбирает один путь, потому что только он и сработает, а все остальные — просто попытки людей и существ убедить себя, что можно расплатиться меньшей ценой.

— Ты говоришь об этом так легко, потому что это тебя совсем не касается, — зло бросил Саша.

— Ошибаешься, — тихо ответил Анубис. — Меня касается слишком многое. Просто, в отличие от тебя, я уже давно понял: некоторые вещи не отменяются потому, что нам неудобно их проживать.

Они спорили дальше. Не в крик, но жестко, упрямо, по-мужски. Саша искал логические обходы. Предлагал магическую связку, замену телесного акта ритуальным соединением силы, полный перенос душ без вовлечения чувств, любое решение, в котором можно было бы спасти смысл обряда и не затронуть самую болезненную его часть. Анубис, как назло, оставался безжалостно последовательным и раз за разом возвращал разговор к одной и той же точке: если мир и проклятие тысячелетиями вели все именно к такому совпадению тел, чувств и судеб, значит, это не случайная деталь, а стержень.

Дикаст не спорил так яростно, но и не спасал нас ложной надеждой. Он только иногда вставлял короткие, слишком точные замечания, от которых становилось окончательно ясно: как бы ни хотелось иного, а Анубис, скорее всего, действительно был прав.

Именно в тот момент, когда спор вдруг прекратился сам собой и в комнате повисла тяжелая, почти звенящая тишина, я услышала голос.

Он не доносился из двери. Не шел из коридора. Не принадлежал никому из тех, кто был сейчас рядом со мной.

— Не пытайтесь придумать варианты, — произнес скрипучий, слишком знакомый голос проклятого существа из пирамиды. — Мир уже продумал один, и тысячелетиями приводил все это именно к этому действию.

Я замерла так резко, что кофе чуть не выплеснулся мне на руку.

Дикаст мгновенно напрягся подо мной. Анубис впервые за долгое время действительно перестал быть расслабленным, хотя бы внешне. А у меня внутри все оборвалось и застыло, потому что я совершенно точно знала: этот голос невозможно было спутать. Он принадлежал тому самому древнему существу, которое уже однажды выдергивало меня в свою погребальную камеру и говорило со мной из темноты, где пахло ртутью, водой и тысячелетней смертью.

— Ты издеваешься, — прошептала я в пустоту, уже заранее зная, что ответа, который бы мне понравился, не будет.

И в этой напряженной тишине мне вдруг стало ясно, что даже здесь, в доме, среди своих, среди стен, кофе мы уже были не одни.

Проклятие пришло за нами и сюда.