Усталость догнала меня не сразу, а именно в тот момент, когда самое тяжелое уже было сказано и упрямство, на котором я держалась весь этот день, наконец перестало справляться. Я еще сидела во главе стола, чувствовала на языке вкус специй, мяса и сладкого вина, видела перед собой лица мужчин, слишком внимательные, слишком напряженные после разговора о проклятии, но смысл их дальнейших слов уже начал уходить от меня, словно кто-то медленно отодвигал голоса все дальше и дальше, за плотную завесу, через которую пробивались только интонации, а не сами фразы. Мне казалось, будто я все еще держала спину прямо, все еще участвовала в разговоре, все еще собиралась что-то ответить, однако мое тело уже приняло решение за меня, и это решение было простым, почти жестоким: хватит.

Я помню, как рядом оказался Саша. Не резко, не навязчиво, а так естественно, будто именно он с самого начала знал, чем закончится этот вечер. Он наклонился, поднял меня на руки, и я в ту секунду даже не попыталась возразить, потому что сил на сопротивление не осталось совсем. Мне было уже все равно, кто именно нес меня по коридору, куда меня укладывали, и кто накрыл одеялом. Я только успела почувствовать щекой тепло его плеча, легкое покачивание шагов, темный уют дома, в котором после некрополя и всех страшных разговоров тишина казалась почти роскошью, а потом под головой оказалась подушка, мягкая, прохладная, такая спасительная, что сознание отключилось сразу, без последних мыслей, без попытки удержаться, без перехода.

Вот только сон не принес покоя…

Сначала мне показалось, будто я просто слишком глубоко провалилась в темноту и теперь не могла ни проснуться, ни пошевелиться, но очень быстро это чувство сменилось другим, куда более страшным, потому что я вдруг перестала быть собой. Я не стояла в стороне. Не наблюдала со стороны. Не понимала, что нахожусь во сне и потому могу сейчас отстраниться. Напротив, меня словно втиснули в чужое восприятие так плотно, что мне не осталось ничего, кроме как видеть чужими глазами, чувствовать чужой кожей и дышать чужим, слишком сухим, слишком древним телом.

К моим губам поднесли кувшин с водой, и прежде, чем я успела осмыслить сам жест, меня захлестнуло мучительное ощущение жажды, такой невыносимой, такой иссушающей, что один только вид живительной влаги показался почти блаженством. Когда вода коснулась губ, по этому телу, старому, высохшему, словно веками пролежавшему в смерти и все же не окончательно мертвому, прокатилась жадная, почти болезненная волна наслаждения, от которой стало не легче, а страшнее, потому что жажда не уходила, а только просыпалась сильнее, обнажая внутри что-то хищное, ненасытное, давно переступившее любую меру.

Рядом прозвучал женский голос, и мягкость его была такой бережной, такой почти утешительной, что именно это сделало услышанное особенно жутким:

— Все будет хорошо, моя госпожа. Ты сможешь отомстить за любимых. Ты обязательно отомстишь за них.

Потом пришел запах эфирных масел — густой, сладкий до дурноты, и вместе с ним начались прикосновения. Чьи-то руки наносили на тело что-то вязкое, прохладное, ритуальное, и от этого по иссушенной коже шло чувство, в котором смешивались отвращение и жадное принятие. Старые бинты снимали медленно, осторожно, как снимают с реликвии пыль времени, и под ними открывалась плоть, давно утратившая человеческую живость, но все еще способная принимать магию, силу и чужую жизнь. Потом накладывали новые бинты, свежие, пропитанные маслами и чем-то еще, чем-то темным, древним, таким, что от одного этого касания становилось ясно: здесь не лечили, здесь собирали мертвое в единое целое, чтобы оно снова могло двигаться и жаждать мести.

И именно тогда послышались крики.

Женские. Высокие. Срывающиеся. Настолько страшные, что даже сквозь это чужое тело, сквозь навязанный взгляд и чужую память они ударили по мне, как по живой.

Чужая голова медленно повернулась, и я увидела девушку. Совсем молодую, красивую, не старше двадцати, с распущенными темными волосами, с лицом, залитым слезами, с той настоящей, животной паникой, которую невозможно сыграть. Она стояла на коленях прямо на песке, а несколько женщин держали ее за руки и плечи, не позволяя вырваться, и от этого несоответствия молодой живой красоты и почти деловитой, обрядовой жестокости вокруг нее ужас становился еще сильнее. Девушка плакала, просила отпустить ее, обещала все что угодно, клялась, что будет служить, что никому ничего не скажет, что сделает все, только умоляла: «Не надо!», только просила пощадить, только не делать это, а женщины, удерживавшие ее, говорили с ней почти ласково, как будто уговаривали не жертву смириться перед расправой, а упрямую родственницу принять оказанную ей честь.

— Не плачь!- говорила одна.

— Это великая честь для тебя, — сказала другая

— Ты будешь полезна, — сказала третья

— Тебе должны завидовать, — проговорила та, что до этого накладывала новые бинты.

Мне хотелось зажмуриться, отвернуться, вырваться из этого сна, но чужое тело уже тянуло вперед руку — полуиссушенную, замотанную хлопковыми бинтами, пропитанными маслом, и эта рука легла девушке на лицо так спокойно, так привычно, словно повторяла давно отработанное действие.

То, что произошло дальше, вырвалось не просто криком.

Это был звук, в котором живая душа пыталась удержаться в собственном теле в тот момент, когда из нее рвали самую суть. Крик становился выше, резче, срывался, ломался, будто разрывал воздух, а вместе с ним я почувствовала и вторую сторону происходящего: то, что ощущала Бастет. По ее иссохшему телу побежала магия, темная, жадная, густая, и вместе с ней пришел прилив силы, той самой украденной, выдранной из молодой жизни, которой она упивалась с почти священным наслаждением. В этом было не просто восстановление. В этом было удовольствие. Боль другой становилась для нее чем-то сладким, необходимым, долгожданным.

Когда крик наконец оборвался, на песок упала уже не девушка, а скрюченная мумия.

И в тот же миг мне стало окончательно ясно, что передо мной была не человеческая жертва. Это была кошка из расы Бастет. Живая. Настоящая. Приведенная сюда, чтобы стать еще одной мумией, состоящей из тех страшных оболочек, которые я уже видела и вскрывала, не зная тогда до конца, что именно скрывалось за этим ужасом.

После этого прозвучал голос тихий, скрипучий, почти нежный, и именно эта нежность в сочетании с ненавистью оказалась страшнее всего:

— Я скоро отомщу за нас, любимые. Скоро, очень скоро все из расы Анубисов и Горов исчезнут. Их кровь окрасит все улицы этого проклятого города.

Меня выдернуло из сна так резко, будто кто-то с силой рванул вверх за позвоночник. Я села в постели с судорожным вдохом, не сразу понимая, где нахожусь, потому что в глазах все еще стояли песок, бинты, женское лицо под мертвой рукой и та жадная, древняя радость от украденной жизни, которую я только что почувствовала, как свою. Сердце колотилось так сильно, что в груди было больно. Кожа стала влажной от пота. Воздуха не хватало. Несколько секунд я не видела ничего, кроме остатков кошмара, и только потом реальность начала возвращаться: темная комната, тяжелые шторы, знакомые запахи и тепла, мужские тела рядом.

С одной стороны на меня смотрел Гор. С другой — Дикаст. Оба были слишком близко, слишком внимательны и слишком явно встревожены, чтобы я могла не понять сразу: они не спали. На них не было рубашек, и в полутьме особенно резко проступали сильные плечи, напряженные линии торсов, живое тепло, резко контрастировавшее с сухим ужасом сна. Странно, но именно эта близость не испугала меня в ту секунду, а, наоборот, помогла окончательно не сорваться обратно в чужое видение.

— Марьяна, — первым тихо сказал Гор, и голос его прозвучал непривычно мягко, без обычной тяжести, которой он давил на всех вокруг. — Посмотри на меня. Ты уже здесь.

Я сглотнула, но горло было пересохшим, и даже это движение отдалось неприятной болью.

— Да, — выдохнула я хрипло, почти не узнавая собственный голос.

Дикаст чуть подался ко мне, по-прежнему не касаясь сразу, словно не хотел напугать меня лишним движением.

— Ты кричала во сне, — сказал он ровно, но за этой ровностью слишком ясно слышалось напряжение. — Что ты видела?

Я закрыла глаза всего на миг и тут же снова увидела девушку на песке.

— Проклятая Бастет, — прошептала я. — Я была… не знаю, как это назвать. Смотрела ее глазами. Чувствовала ее телом. Но это была она.

Гор мгновенно напрягся, и это напряжение прошло по воздуху, как темная волна.

— Расскажи все, — произнес он тихо.

Я рассказала. Сначала сбивчиво, потому что слова не успевали за ужасом, потом яснее, когда дыхание понемногу выровнялось. Рассказала про кувшин с водой, про женский голос, который обещал месть за любимых, про эфирные масла, новые бинты, про девушку на коленях, про женщин, убеждавших ее, что это честь, про руку на лице, про крик, про разлившуюся по телу Бастет силу и про последнюю фразу, в которой она уже не скрывала, кого именно собиралась уничтожить.

Когда я замолчала, в комнате повисла тяжелая тишина.

— Она восстанавливается быстрее, чем мы предполагали, — сказал Гор наконец, и мягкости в его голосе больше не осталось.

— И между вами уже возникла связь, — спокойно добавил Дикаст. — Если тебе пришло именно такое видение, значит, некрополь и само проклятие уже тянут тебя глубже, чем мне хотелось бы.

Я резко повернула к нему голову.

— Какая связь?

— Та, которая возникает, когда древняя магия начинает узнавать того, кто ей нужен, — ответил Дик. — Через некрополь. Через твою роль в этой истории. Через то, что ты уже видела и слышала там, где обычный живой не должен был видеть и слышать ничего. Подобные вещи редко спрашивают разрешения.

Меня передернуло.

— Она убивает их, — сказала я, чувствуя, как к горлу снова подступает отвращение. — Не просто запирает. Не просто использует. Она наслаждается этим. Я чувствовала, как ей хорошо от поглощения чужой жизни.

В этот момент Гор очень осторожно накрыл мою руку своей ладонью, и этот простой жест оказался важнее любых утешений.

— Смотри на меня, — проговорил он.

Я подняла глаза.

— Это было ее. Не твое. Ее жажда. Ее удовольствие. Ее чудовищность. Ты только увидела. Это не стало частью тебя.

Я не могла сказать, что от этих слов мне сразу полегчало, но они позволили мне за что-то уцепиться.

— Она сказала, что отомстит за любимых, — прошептала я. — Значит, она считает себя правой.

— В этом и есть самая большая опасность, — тихо ответил Дикаст. — Те, кто делают страшное во имя любви, почти всегда опаснее тех, кто делают страшное ради власти. Потому что они не считают себя чудовищами.

Я перевела взгляд с него на Гора и только тогда по-настоящему осознала, как странно все это выглядело со стороны: я лежала между двумя мужчинами после чужого кошмара, они оба рядом, настороженные, обнаженные по пояс, слишком горячие, слишком близко, и именно это сейчас удерживало меня в реальности.

— Вы поэтому здесь? — спросила я тише. — Почему вы оба… рядом?

Они переглянулись коротко, почти синхронно.

— Потому что после такого дня никто не собирался оставлять тебя одну, — сказал Гор.

— И потому что твой сон уже перестал быть просто сном, — добавил Дикаст. — Мы хотели проверить, не утащит ли тебя снова туда, откуда потом придется вытаскивать.

Я смотрела на них несколько секунд, ощущая странную смесь смущения, благодарности и понимания, что дальше будет только хуже, если мы не успеем раньше нее.

— Нам нужно найти ее как можно скорее, — сказала я.

На этот раз ни один из них не стал спорить.