Я прекрасно понимала, что сколько бы не пряталась в горячей воде, сколько бы не оттягивала момент за разговорами, усталостью и короткими передышками, разговор о проклятии все равно должен был состояться. Он уже был здесь, в доме, за стенами ванной, в каждом слишком внимательном взгляде, в каждом умолкшем на полуслове голосе, в той напряженной тишине, которая появляется только тогда, когда все присутствующие знают: дальше пойдет речь о чем-то таком, после чего прежнего спокойствия уже не будет. Сил у меня оставалось, если честно, совсем мало. Тело наконец начало оттаивать после некрополя, но внутренняя собранность держалась уже не на запасе прочности, а на одном упрямстве, и все же я понимала, что тянуть бессмысленно.

Я медленно поднялась из купели, почувствовав, как вода стекла по коже вместе с остатками тепла и той иллюзией безопасности, которую мне подарили эти минуты. Ноги на мгновение дрогнули, и Саша сразу оказался рядом, не задавая лишних вопросов и не комментируя мою слабость, о которой я и без того была сейчас слишком хорошо осведомлена. Он обернул меня большим мягким полотенцем и начал вытирать — так осторожно и внимательно, будто это был не самый простой бытовой жест, а что-то куда более значимое. Ингвар на время этого действия отвернулся, и именно в такой мелочи неожиданно снова проявилась его прежняя, почти болезненная воспитанность, от которой мне вдруг стало чуть легче. После всего пережитого, после их драки, ревности, вспышек ярости и мужского безумия эта сдержанность выглядела почти трогательно.

Когда Саша помог мне выбраться и запахнул на мне халат, аккуратно, словно хотел отгородить от всего внешних потрясений, он посмотрел мне в глаза и спросил уже совсем тихо, без обычной напористости:

— Ты хочешь лечь спать, или все-таки пойдем в гостиную и поговорим?

Я собралась ответить, что сначала нужно поговорить, потому что больше откладывать нельзя, но в этот самый момент мой желудок возмутился так громко и так бескомпромиссно, что, кажется, высказался за меня лучше любого внутреннего монолога. Саша едва заметно усмехнулся, а Ингвар, все еще стоявший ко мне вполоборота, не удержал короткого, усталого взгляда, в котором мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— В гостиную, — признала я. — Особенно если там действительно много еды, потому что сейчас я способна съесть, кажется, половину слона.

— Это звучит многообещающе, — негромко заметил Ингвар.

Саша ничего больше не сказал. Он просто поднял меня на руки, легко, бережно, без тени усилия, и прижал к себе так осторожно, что на секунду мне захотелось закрыть глаза и позволить себе еще немного не думать о том, что ждало впереди. Мы вышли из ванной, и еще по пути к гостиной я почувствовала запахи, от которых в груди болезненно сжалось все сразу — голод, усталость, желание хоть на несколько минут ощутить нормальность.

Стол оказался накрыт так щедро, будто мужчины решили не просто накормить меня после тяжелого вечера, а восполнить одним ужином весь тот урон, который мне нанесла жизнь за последние годы. На нем было столько всего, что взгляд невольно терялся: мясо, приправленное пряностями до такой степени, что один его аромат кружил голову; горячий хлеб; блюда с овощами; фрукты; сладости; соусы; напитки; орехи; сыры; мед, поблескивавший в чашах теплым янтарем. И на всем этом фоне особенно бросался в глаза один предмет, который, по всей видимости, и должен был стать главным украшением их странной домашней постановки.

Во главе стола стояло кресло, которое меньше всего напоминало обычный стул. Оно было большим, тяжелым, с высокой спинкой, и выглядело так, будто предназначалось либо для царской особы, либо для кого-то, кому остальные по какой-то причине решили демонстративно уступить центр этого мира. Разумеется, именно туда Саша меня и усадил.

Я посмотрела сначала на кресло, потом на остальных:

— Это что еще такое?

— Проявление уважения, — невозмутимо ответил Дикаст.

— Очень умеренного и даже скромного, — добавил Анубис с тем ленивым выражением лица, которое делало его еще более подозрительным.

— Это — трон, — сухо сказала я. — И я сейчас сижу на нем в халате, с мокрыми волосами и после купели. Вы вообще понимаете, насколько нелепо это выглядит?

— Понимаем, — ответил Гор. — Но менять уже поздно.

Я еще хотела высказать, что думала по поводу их коллективного чувства юмора, но в этот момент до меня добрался запах горячего мяса, специй и свежего хлеба так близко, так ясно и так мучительно заманчиво, что все благородные намерения начать серьезный разговор немедленно и достойно рухнули сами собой. Я взяла немного из первой тарелки почти не глядя, потом из второй, потом из третьей, и последующее время стало, пожалуй, самыми позитивным за весь вечер. Я просто ела. Жадно, быстро, с тем стыдным, почти детским наслаждением, которое приходит после сильного голода. Никто не пытался меня остановить, никто не подталкивал к разговору, не задавал вопросов и не торопил. Мужчины просто позволили мне наесться, и в этом их молчании было куда больше настоящей заботы, чем в самых красивых словах.

Только когда первый голод наконец отпустил, когда я перестала хватать еду так, будто у меня ее сейчас отберут, и смогла снова нормально дышать, я заметила, что за это время все вокруг тоже изменилось. Гор и Дикаст уже успели переодеться. Сергей и Анубис, как оказалось, тоже давно привели себя в порядок и теперь выглядели так, будто кровавый хаос в некрополе происходил с ними не сегодня, а когда-то очень давно. Именно в этот момент в гостиную вошли Саша и Ингвар. Они тоже были чистыми, без синяков, в новой одежде, не порванной и не испачканной, и только внимательный взгляд позволял понять, что недавняя драка никуда на самом деле не делась, она просто ушла глубже, в походку, в сжатые челюсти, в слишком собранные лица.

Я вытерла пальцы салфеткой и почувствовала, как внутри снова поднялась та тяжесть, от которой уже нельзя было отмахнуться ни едой, ни теплом, ни усталостью.

— Теперь слушайте меня внимательно, — сказала я. — Потому что то, что я узнала, касается не одного человека и не только проклятия. Это касается всех нас.

Тишина, которая воцарилась после этих слов, была почти гробовой. Даже Анубис не позволил себе ни одной язвительной вставки, а это уже само по себе говорило о многом. Я обвела взглядом всех по очереди и начала рассказывать, стараясь держать голос ровным, хотя внутри у меня каждое слово отзывалось новым комом тяжести.

Я рассказала им про погребальную камеру. Про длинный текст на стене, написанный древними письменами, местами утраченный, но все еще достаточно целый, чтобы его смысл можно было понять. Про то, что способ снять проклятие действительно существует, только он настолько страшен по своей сути, что уже от одной мысли о нем мне хотелось отшатнуться. Я повторила то, что услышала там: женщина, рожденная человеком и стоящая на стороне живых и мертвых, должна добровольно впустить в себя проклятую душу несчастной возлюбленной; два брата, два близнеца с разными судьбами, но одним проклятием, должны позволить двум другим проклятым душам занять их тела; трое любящих, проклятых из-за любви и чужой жажды власти, смогут освободиться только тогда, когда вновь познают телесную близость и завершат то, в чем им было отказано.

Я рассказала о кошке Бастет. О ее исчезнувшем саркофаге. О том, что она проснулась, не почувствовала любимых, призвала своих сородичей и теперь восстанавливает силы, заточая представителей своей расы в те страшные мумии, которых мы уже видели собственными глазами. Я рассказала, что несчастных еще можно спасти, если привести Бастет обратно в некрополь и провести ритуал, и что тех, кого уже вскрыли, возможно, удастся вернуть только частично, если вообще удастся. Я повторила и то, что рассказал мне Проклятый: искать ее нужно было по цветам, потому что она оставляла этот след там, где забирала силу.

Когда я закончила, над столом на несколько секунд повисла такая тишина, будто каждый из мужчин пытался одновременно и осмыслить услышанное, и оттолкнуть его от себя, не дать этой правде проникнуть внутрь слишком глубоко. А потом все разом заговорили.

— Это безумие, — первым резко сказал Саша, и в его голосе звучало не раздражение, а почти ярость страха. — Мы вообще не знаем тех, кого нужно будет впускать в тела. Мы не знаем, кем они были на самом деле. Не знаем, что от них осталось после всего этого. Нам известна только красивая история, рассказанная тем, кто сам заинтересован в своем освобождении.

— Нам известна и реальность, — холодно возразил Гор. — Проклятие не исчезло. Бастет действует. Кошки продолжают гибнуть. Если не делать ничего, эта история не рассосется сама.

— А если сделать именно это, — вмешался Ингвар, и его голос был собранным, жестким, без привычной игры, — то мы сознательно отдадим свои тела неизвестно кому. Душам, о которых ничего толком не известно, кроме того, что их похоронили внутри проклятия и прокляли снаружи. А если на одно знание об этом уже уходит жизненная сила, если само приближение к этой теме начинает нас истощать, то очевидно, что вся эта конструкция не просто так была запечатана именно таким способом.

— Именно, — поддержал его Сергей. — Никто не строит подобную тюрьму без причины. Если цена уже сейчас настолько высока, если все держится на крови, истощении и привязке к живым телам, значит, там слишком многое опасно даже до начала ритуала.

Анубис, до этого молча крутивший в пальцах бокал, приподнял бровь и проговорил негромко, но достаточно четко, чтобы все его услышали:

— Причина еще не означает справедливость. Иногда тюрьмы строят не ради защиты мира, а ради того, чтобы навсегда заткнуть тех, чья правда неудобна победителям. И я бы не стал забывать, что историю этого проклятия мы пока знаем только кусками.

— А я бы не стал забывать, — сухо отрезал Дикаст, — что речь идет не об отвлеченной философии, а о конкретных телах и конкретных последствиях. Если впустить в себя кого-то чужого, вопрос будет не в том, насколько красива древняя легенда, а в том, останется ли потом хозяин хозяином!

Я слушала их и чувствовала, что спор разрастался не только вокруг самой идеи ритуала, но и вокруг того, что никто из них пока не хотел произносить прямо. Здесь был не только страх. Было недоверие. Было отвращение к самой мысли, что в их тела войдет кто-то чужой. Была ревность, слишком тесно переплетенная с этой темой. Было понимание, что речь идет обо мне не меньше, чем о них, а это уже превращало весь разговор в нечто намного более личное.

— Я не позволю вслепую впустить в тебя Бастет, — сказал Саша, переводя взгляд на меня. — Даже если это единственный способ. Мы не знаем, что она сделает. Мы не знаем, не попытается ли она просто выжечь тебя изнутри и остаться.

— А я не позволю обсуждать мое тело так, будто меня здесь нет, — ответила я сразу. — Это прежде всего касается меня, и забывать об этом я никому не позволю.

Саша замолчал, но по тому, как напряглись его плечи, я поняла: спорить ему хотелось, просто он слишком хорошо запомнил мой предыдущий разнос.

— Речь не только о тебе, — значительно тише сказал Ингвар. — Если ритуал реален, если все действительно так, то он касается и нас тоже. Нашего сознания. Нашей воли. Нашего контроля. Вопрос не только в том, что ты выдержишь или не выдержишь. Вопрос в том, останемся ли мы самими собой, если впустим в себя тех, о ком не знаем почти ничего.

— Или сможем ли потом вернуть себя обратно, — негромко добавил Сергей.

Гор сидел чуть откинувшись, но я уже слишком хорошо научилась распознавать его напряжение, чтобы принять эту позу за расслабленность.

— А если не делать ничего, — сказал он, и голос его сразу стал тяжелее, глубже, — то мы по крайней мере точно знаем, чем это закончится. Бастет продолжит тянуть силы. Проклятие останется. Те, кого еще можно спасти, будут медленно умирать в этих мумиях. И рано или поздно цена бездействия окажется выше, чем цена действия.

— Ты говоришь так, потому что для тебя это слишком личное, — резко бросил Саша.

Гор посмотрел на него с ледяным спокойствием:

— А для тебя, конечно, нет?

Этого хватило, чтобы напряжение за столом снова стало почти осязаемым. Я почувствовала, что еще немного, и спор уйдет туда, откуда мы его уже сегодня вытаскивали не один раз. Поэтому я положила ладонь на стол чуть громче, чем требовалось, и дождалась, пока все замолчат.

— Хватит, — сказала я. — Я не утверждаю, что мы побежим проводить ритуал завтра утром. Но и делать вид, что вопрос можно просто забыть, мы тоже не можем. Нам нужно сначала найти Бастет. Понять, в каком она состоянии. Убедиться, что это не ловушка и не чужая игра. Нам нужно проверить все, что только возможно, прежде чем кто-то примет окончательное решение. И только потом, когда у нас будет не легенда, а хоть какая-то опора под ногами, мы будем говорить дальше.

— А если это и есть ловушка? — спросил Дикаст.

— Тогда мы поймем это до того, как позволим кому-то войти в наши тела, — ответила я. — Именно для этого нам и нужно искать ее, а не спорить бесконечно по кругу.

Анубис усмехнулся едва заметно:

— Наконец-то за этим столом кто-то мыслит последовательно.

— Не начинай, — устало предупредила я, и он неожиданно не стал развивать мысль.

Ингвар смотрел на меня дольше остальных. В его взгляде было согласие, и не не согласие даже, а какая-то тяжелая попытка понять, где у меня уже кончилась осторожность и началась внутренняя решимость врачевой.

— Ты ведь уже почти решила, что пойдешь до конца, — сказал он тихо.

Я не ответила сразу, потому что отрицать это было бы ложью, а подтвердить — значит, окончательно запустить внутри мужчин новый виток страха.

— Я решила только одно, — проговорила я наконец. — Я не могу смотреть, как это проклятие и дальше пожирает живых, если есть хотя бы шанс его остановить. Но идти вслепую я тоже не собираюсь.

За столом снова стало тихо, и на этот раз тишина была тяжелее прежней. Они услышали не просто мои слова. Они услышали направление, в котором я уже мысленно двигалась. И, кажется, каждый по-своему понял, что разговор о проклятии сегодня не закончился. Он только начал по-настоящему развиваться, заставляя каждого заново определить для себя, где у него предел страха, доверия и готовности платить за спасение.