Я так и осталась лежать в купели, чувствуя, как горячая вода понемногу забирала из тела остатки ледяного напряжения, но голова все равно оставалась слишком ясной для настоящего отдыха. После того, что я увидела в некрополе, после разговоров о проклятии, о Бастет, о ритуале и о Лене, покой казался чем-то почти недостижимым, и потому я просто молча наблюдала за двумя мужчинами, которые, похоже, тоже не до конца понимали, с какой стороны ко мне сейчас можно было подступиться.

Саша, прекрасно знавший, какой именно массаж я люблю, и где у меня всегда скапливается напряжение, встал за моей спиной и почти сразу занялся шеей и плечами с той уверенной, профессиональной точностью, которая выдавала в нем не просто сильного мужчину, а того, кто давно и очень внимательно изучил меня. Его пальцы находили самые забитые места безошибочно, продавливая их ровно настолько, чтобы не причинять боли, но вытягивать из тела зажатость, и я, как ни старалась держаться настороженно, уже через несколько минут поймала себя на том, что стала дышать глубже и перестала так яростно сжимать зубы.

Ингвар тем временем сел прямо на пол рядом с купелью, облокотился на бортик и устроился так, будто не хотел сейчас ни нависать надо мной, ни навязываться своим присутствием, а хотел — просто быть рядом. Одну руку он положил на край купели и опер на нее голову, а пальцем второй руки задумчиво водил по воде, рассекая поверхность медленными кругами. В этом жесте было что-то странное, несвойственное его обычно выверенной, собранной натуре: слишком тихое, слишком задумчивое, почти виноватое.

Так мы и просидели несколько минут в тишине. Только вода едва слышно колыхалась, Зубастик где-то в стороне делал вид, что полностью сосредоточен на собственной шерсти, а Саша продолжал разминать мои плечи, постепенно уводя напряжение все ниже, туда, где за день успела накопиться такая усталость, что я сама уже перестала различать, где заканчивалось мое тело, и начиналась просто тупая ломота.

Минут через пять Ингвар все-таки поднял на меня глаза.

Синие. Обычно холодные, уверенные, даже когда в них проскальзывало раздражение или насмешка. Сейчас же в них слишком отчетливо читалась вина, и от этого он вдруг показался мне не опасным, не упрямым и невыносимо гордым, а просто уставшим мужчиной, который понимал, что был неправ, но не привык это признавать вслух.

— Марьяна, — сказал он тихо, и я уже по одному его тону поняла, что сейчас не будет ни привычной иронии, ни попытки красиво выкрутиться. — Я должен перед тобой извиниться. За то, что мы с Сашей устроили в некрополе. За то, что позволили себе сорваться. За то, что не удержали эмоции в тот момент, когда тебе меньше всего был нужен этот хаос.

Я ничего не ответила сразу. Просто посмотрела на него, ожидая продолжения.

Ингвар опустил взгляд на воду, провел по ней пальцем еще раз, потом снова посмотрел на меня.

— Это не оправдание, — произнес он после короткой паузы, — и я понимаю, что сейчас любое оправдание будет звучать жалко. Но я действительно не беспокоился о том, что ты останешься одна. С тобой был Сергей. А ему я доверяю так же, как себе. Если он взял тебя на руки и остался рядом, значит, в этой части можно было не сомневаться. Я думал не о том, как тебя согреть или удержать, а о том, кто ответит за то, что с тобой случилось. И именно это было моей ошибкой.

Я почувствовала, как пальцы Саши на моих плечах на секунду замерли, а потом он тоже заговорил, не убирая рук.

— Я тоже виноват, — сказал он глухо, но честно. — И тоже не буду врать, будто не сорвался. Сорвался. Потому что, когда увидел тебя без сознания, холодную, почти не дышащую, у меня в голове просто что-то оборвалось. Но Ингвар прав в одном: за тебя я не боялся так, как мог бы бояться, если бы рядом не было Сергея. Я знал, что он тебя никому не отдаст и не допустит ничего плохого, пока ты не очнешься. А вот на остальное меня уже не хватило…

Я медленно выдохнула, чувствуя, как остатки злости, которые еще недавно кипели во мне почти неуправляемо, постепенно уступали место усталой, трезвой ясности. Да, они были неправы. Да, устроили отвратительный, мужской, совершенно бессмысленный силовой спектакль в момент, когда мне нужна была тишина. Но я уже выговорилась, уже сорвала с них красивую оболочку уверенных спасителей и теперь видела то, что скрывалось под ней: вину, стыд, остаточное напряжение и искреннее желание хоть как-то загладить случившееся.

— Хорошо, — проговорила я наконец. — Я принимаю ваши извинения. Не потому, что считаю произошедшее мелочью, а потому, что у меня сейчас нет ни сил, ни желания продолжать эту словесную драку. Но если такое повторится еще раз, я перееду врачевать сюда. Насовсем. И будете тогда лечиться, страдать, ревновать и разносить друг друга на глазах у всего сектора каждый день.

Оба мужчины отреагировали одинаково быстро и удивительно красноречиво.

Сашу буквально передернуло, и его руки на моих плечах на секунду сжались сильнее. Ингвар даже выпрямился, уставившись на меня так, будто я только что не пригрозила переездом, а сообщила о скором конце цивилизации.

— Не надо, — сказал Саша почти сразу.

— Это было бы невыносимо, — очень серьезно подтвердил Ингвар.

— Вот и славно, — заметила я, не скрывая сухого удовлетворения. — Тогда давайте считать, что мы договорились.

— Договорились, — ответили они почти одновременно.

Я даже не удержалась от короткой, усталой улыбки. Иногда испугать взрослых, сильных и опасных мужчин оказывается поразительно просто. Надо лишь выбрать правильную угрозу.

Некоторое время после этого мы снова молчали. Саша продолжал разминать мои плечи уже мягче, без прежней внутренней скованности, а Ингвар вновь уставился на воду, только теперь в его позе стало меньше вины и больше ожидания. Они оба понимали, что, если я действительно приняла извинения, значит, должен последовать разговор про нечто более серьезное. И я не собиралась тянуть.

— Есть еще кое-что… — начала я, и оба сразу собрались. — То, что мне рассказал Гор. И это касается не только Бастет, проклятия и ритуала.

Саша замедлил движения, но не убрал рук. Ингвар окончательно выпрямился и посмотрел на меня уже без остаточной мягкости, слишком внимательно.

— Когда Гор допрашивал кошек Бастет, — начала я, чувствуя, как снова становилось противно от таких слов, — он видел воспоминания одной из них. И в этих воспоминаниях примерно полгода назад Лена требовала у них цветок, который способен навредить врачевой. Кошки долго сопротивлялись, не хотели отдавать, но в итоге она пообещала им помощь в их деле и получила то, что хотела.

— Что именно? — быстро спросил Ингвар.

Я посмотрела на него:

— Аконит пустыни — он очень редкий и его достать можно только в двух местах, одно из которых тут, в древнем некрополе. Ну, по крайней мере так написано в моих книгах, я еще тогда об этом прочитала, когда только во все это вляпалась.

Оба мужчины резко замолчали, и тишина в комнате сразу стала другой — плотной, опасной, с той особой тяжестью, которая появляется только тогда, когда услышанное слишком быстро встает на свое место.

— Под моей подушкой тогда я нашла именно его, — тихо сказала я. — В самом начале… Когда я только стала врачевой. Я тогда не понимала, откуда он взялся, и кто его подложил. А теперь получается… — Я осеклась, потому что даже сейчас было трудно произнести. — Получается, это могла быть Лена.

Саша резко убрал руки с моих плеч, как будто ему понадобилось мгновение, чтобы сдержать первую реакцию. Он шагнул в сторону, провел ладонью по лицу и выругался сквозь зубы так зло, что Зубастик даже повернул голову в его сторону.

Ингвар, напротив, застыл почти неподвижно. Только пальцы на бортике купели сжались сильнее.

— Ты уверена, что Гор не ошибся? — спросил он очень ровно, но я уже слышала в его голосе то холодное напряжение, которое появлялось у него перед действительно неприятными решениями.

— Нет, я не уверена, — честно ответила я. — Я не видела это воспоминание сама. Но я не думаю, что ему есть смысл врать именно об этом. И хуже всего то, что у меня самой после его слов все слишком легко сложилось. Слишком многое совпадает.

Саша резко обернулся ко мне:

— Эта дрянь столько времени была рядом с тобой!

Я поморщилась от его тона, хотя сама думала примерно так же.

— Не называй ее так сразу, — сказала я устало. — Мне и без того тяжело это переварить. Она помогала мне. Была рядом. Поддерживала, когда я только входила во все это. И если это правда, если она все это время действительно притворялась… я даже не знаю, что с этим делать.

— Что делать? — переспросил Саша. — Изолировать. Проверить. Выяснить, что именно у нее в голове, и насколько она опасна.

— Не все так просто, — тихо возразил Ингвар. — Она ведьма, связанная со многими. И к тому же, как ты сама говорила, психика у нее и без того нестабильна.

— Вот именно, — подхватила я. — Это и пугает меня больше всего. Если у нее уже есть психическое отклонение, если она давно живет внутри своих искаженных чувств, зависти или ненависти, то прямое давление может сделать только хуже. Я не знаю, сорвется ли она. Не знаю, чего от нее ждать. И не знаю, как теперь с ней разговаривать, когда каждая ее улыбка в моей памяти уже начинает казаться фальшивой.

Саша молча опустился на корточки рядом с купелью с другой стороны, так что теперь они с Ингваром словно замкнули меня между собой, но в этот раз в этом не было ни давления, ни соперничества — только общая сосредоточенность на одной проблеме.

— Тогда не говори с ней одна, — жестко сказал он. — Вообще не подходи к ней одна. Ни при каких обстоятельствах.

Ингвар кивнул, не сводя с меня взгляда:

— Сначала нужно получить больше подтверждений. Спокойно. Без шума. Понять, насколько глубоко она уже вовлечена и действовала ли одна. Потому что, если аконит действительно был от нее, это не просто зависть. Это уже намерение причинить вред.

Я опустила глаза и стала смотреть в воду. По поверхности все еще бежали слабые круги от пальцев Ингвара, и мне вдруг подумалось, что правда сейчас похожа именно на это: бросаешь в нее один камешек, а круги расходятся все дальше, захватывая то, что еще недавно казалось спокойным и понятным.

— Я не хочу верить, что она способна была столько времени смотреть мне в лицо и ждать момента, чтобы навредить, — призналась я. — Но и закрывать глаза теперь тоже не могу. Потому что, если это правда, значит, она уже однажды пыталась причинить мне вред. А может, и не однажды.

— Значит, мы будем исходить из худшего, — сказал Саша. — И надеяться, что ошиблись.

— Нет, — неожиданно тихо возразила я. — Надеяться на это уже поздно. Лучше готовиться к тому, что правы.

Эти слова дались мне тяжело. Почти физически. Потому что, произнося их, я как будто окончательно признавала: Лена, скорее всего, не просто странная, тревожная, запутавшаяся ведьма, а человек… существо… которое давно носило внутри намерение сделать мне больно.

Ингвар медленно выдохнул:

— Тогда завтра начнем с того, что не дадим ей приблизиться к тебе без нашего ведома. А потом будем разбираться дальше. Осторожно. Без резких движений. Так как у нее действительно есть психическое отклонение, и любой неверный шаг может все обострить.

— И если она связана с ведьмами сильнее, чем мы думаем, — мрачно добавил Саша, — то нам придется учитывать еще и это.

Я кивнула. Разумом я понимала, что они правы, но внутри все равно оставалось тяжелое, почти детское чувство потери. Не любви. Не дружбы даже в чистом виде. Скорее — потери той опоры, какой я считала Лену в самом начале. И от этого было особенно мерзко.

Саша, заметив, что я снова напряглась, осторожно вернул руки мне на плечи и уже без слов начал разминать их дальше, на этот раз мягче, почти успокаивающе. Ингвар больше не касался воды, просто сидел рядом и смотрел на меня так внимательно, словно пытался удержать мой взгляд на настоящем, не дать мне окончательно утонуть в этой новой грязной правде.

— Одно я вам скажу точно, — произнесла я спустя какое-то время, когда ком в горле наконец перестал душить так сильно. — Если выяснится, что это правда, я не позволю ей снова приблизиться ко мне так близко. Не из жалости, не по старой памяти, не потому, что когда-то она была рядом.

— И правильно, — тихо сказал Саша.

— Мы просто не позволим ей сделать это, — добавил Ингвар уже холоднее.

Я закрыла глаза и откинула голову чуть назад, позволяя Саше продолжать массаж и чувствуя, как горячая вода, усталость, горечь разговора и присутствие этих двух невозможных мужчин странным образом собирались во мне в одно состояние — тяжелое, но уже не хаотичное. Да, впереди нас ждали еще Бастет, ритуал, проклятие и, кажется, новая война с той, кого я считала союзницей. Но хотя бы сейчас, в этой ванной, среди пара, теплой воды и чужой сосредоточенной заботы, я впервые за долгое время чувствовала, что не обязана разгребать все это одна.