Я еще раз внимательно посмотрела на Зубастика. Который, после своей ночной, судя по всему, крайне насыщенной жизни, продолжал вылизывать шерсть с таким достоинством, будто не был грязным до невозможности котом. А являлся, как минимум, почтенным старцем, познавшим тайны мироздания и теперь снисходительно наблюдавшим за суетой менее развитых существ.

— Нет уж, спасибо, — сказала я, качнув головой и невольно усмехнувшись. — Вот что-что, а хвостато-пушистые алименты — это точно не ко мне, вон пусть Глава сектора этим занимается, это он меня сюда со всей командой притащил. Которая, кстати, на удивление быстро тут расползлась по каким-то совершенно неизвестным мне местам. Я выполню то, что должна, сниму это проклятие и улечу отсюда, пока на меня не повесили еще и содержание целой кошачьей династии.

Я сказала это почти в шутку, но Гор, сидевший рядом на бортике купальни и по-прежнему медленно, очень основательно разминавший мою вторую стопу, посмотрел на меня так внимательно, что я сразу поняла: для него это не было шуткой. По крайней мере — не совсем.

— Неужели тебе настолько здесь не нравится? — спросил он негромко.

Я провела ладонью по поверхности воды, разгоняя тонкий пар, и не ответила сразу, потому что вопрос оказался неприятно точным. Не про дом. Не про купальню. Не про этот вечер. Гораздо более личным.

— И нравится, и нет, — сказала я наконец, подбирая слова медленно, чтобы не соврать ни ему, ни себе. — Я не могу не восхищаться тем, что вы сохранили. Свою культуру. Свою память. Свой уклад. За столько тысяч лет не рассыпаться, не стать чьей-то жалкой копией, не раствориться в чужом мире — это дорогого стоит. И мне, правда, удивительно видеть, как здесь до сих пор живут те, кого люди когда-то принимали за богов, и я их изучала в школе маленькой девочкой. А сейчас один из этих богов массажирует мне ногу. В этом есть величие. Почти болезненное… Но вместе с этим здесь слишком много грязных тайн. Слишком много того, что прятали, замалчивали, хоронили под красивыми словами и древними обрядами. И от этого неуютно. Так, будто дом роскошный, древний, прекрасный, а под половицами у него давно скопилось множество мученических костей.

Гор слушал молча. Его пальцы ни на секунду не прекратили мягко растирать ступню, разминая затекшие мышцы, и именно эта его спокойная, обыденная забота делала разговор еще более странным. Я сидела в горячей воде, чувствовала на коже сладковатый запах масла, тепло, пар, надежность его рук, а говорила при этом о том, что, возможно, рано или поздно мне все равно придется отсюда уйти.

За дверью вдруг послышались голоса.

Сначала приглушенные. Потом отчетливее. Мужские. Спорящие.

Следом раздался глухой, очень красноречивый звук, будто кого-то с приличной силой приложили о стену.

Я закрыла глаза и медленно, обреченно выдохнула.

— Они все еще не успокоились, — пробормотала я.

Гор хмыкнул с таким ленивым удовлетворением, будто происходящее за дверью не раздражало его, а даже в какой-то степени развлекало:

— Ну наконец-то, прибыли египетские черепахи.

Я замерла и посмотрела на него:

— В смысле? Разве существуют египетские черепахи?

Он посмотрел на меня практически с достоинством лектора, который сейчас сообщит нечто важное и чрезвычайно познавательное:

— Существуют. Маленькие, сантиметров по десять, живут в дельте Нила. Очень милые. Но сейчас мы увидим уникальный большой вид, только что образовавшийся, если судить по скорости их передвижения и понимания очевидных вещей.

Сказано это было все тем же ровным голосом, в то время как Гор продолжал разминать мою ногу с такой сосредоточенностью, будто обсуждал не побитых мужчин за дверью, а особенности древней фауны в ученой беседе.

Я не успела ему ответить, потому что дверь открылась.

Первым вошел Дикаст. Как всегда собранный, слишком спокойный для вампира, которому, судя по звукам за дверью, только что пришлось разнимать сильных и очень упрямых существ. Следом за ним появился Саша, а уже за Сашей — Ингвар. И вот тут я, честно говоря, едва не поперхнулась воздухом от открывшейся картины.

У Ингвара был разорван уже второй рукав. Под одним глазом красовался оставшийся еле заметный фингал, который я видела уже раньше, а под другим теперь наливался второй, почти симметричный. Так что в целом его аристократическое лицо приобрело весьма убедительный вид мужчины, который весь вечер принимал исключительно неверные решения, но продолжал держаться так, словно это часть безупречного образа. У Саши под глазом тоже расцветал новый след удара, которого еще недавно не было, и при виде этого я почувствовала, как у меня предательски дрогнули губы.

Однако быстрее меня среагировал Гор.

Он не усмехнулся. Не хмыкнул. Не ограничился ядовитой репликой.

Он просто начал ржать.

Громко. Совершенно бессовестно. На всю ванную комнату. Так, что, казалось, еще немного и со стен посыплются мозаики, старые фрески, а вмести с ними — и все немногочисленные остатки достоинства присутствовавших мужчин. Он смеялся открыто, с удовольствием, с тем редким размахом, который делал его почти пугающе живым. Я, глядя на его лицо, на слезы, выступившие в уголках глаз, и на то, как побелели от сдерживаемого раздражения скулы у Ингвара, тоже не смогла удержать улыбку.

Ингвар стоял с таким видом, будто еще секунда — и он решит, что повторная драка в ванной комнате будет достойным ответом на подобное унижение.

Саша мрачно молчал, но было видно, что даже он понимал, насколько они сейчас оба хороши.

Дикаст же только один раз медленно прикрыл глаза, словно мысленно задался вопросом, где именно он свернул не туда и почему снова оказался посредине этого безумия.

Когда Гор наконец немного успокоился, вытер выступившие от смеха слезы и смог снова говорить, он посмотрел на Дикаста с искренним интересом.

— Не мог наказать обоих так, чтобы следов не осталось? — спросил он, все еще посмеиваясь. — Они ведь ослушались твоего приказа, но психанули с непривычки — с кем не бывает, да и я размялся в некрополе, думаю, тоже никто не возражал. Ну может, конечно, содрогнулись некоторые в саркофагах пару раз — им полезно.

Ингвар вскинул голову мгновенно.

— Я Глава сектора, — произнес он с такой ледяной возмущенной жесткостью, что воздух в комнате будто сразу стал холоднее. — И весьма успешного сектора. Поэтому не надо говорить обо мне как о мальчишке, которого отчитывают за драку в коридоре.

Пока он это говорил, зрачки его глаз снова начали светиться красным. Лицо стало хищнее, резче. Эта перемена в нем уже была мне знакома: еще немного, и он опять сорвется, несмотря на фингалы, рваную одежду и совершенно неподходящую для новой битвы обстановку. Кажется, если бы не мое присутствие, и не Дикаст рядом, он и правда уже был готов снова вцепиться кому-нибудь в горло.

Гор, к счастью, на этот раз смеяться перестал и ответил спокойно, даже слишком спокойно для существа, который только что умирал от веселья:

— Сектором ты управляешь намного лучше, чем собственным сердцем, — сказал он, и его голос тут же стал тяжелее. — А еще ты Глава, который в последнее время подозрительно часто получает по собственной голове. Тебе еще учиться и учиться контролировать эмоции, которых ты раньше просто не испытывал. Может быть, стоит взять пару уроков у брата. Он с этим справляется заметно лучше.

Ингвар дернулся так, будто его ударили еще раз, только теперь не кулаком, а по самолюбию. Краснота в глазах вспыхнула ярче. Я уже почти приготовилась к новому витку конфликта, но вмешался Дикаст — всего одним взглядом. Ничего не сказал, ничего не сделал, однако и этого хватило, чтобы Ингвар стиснул зубы и замолчал.

Саша коротко и зло выдохнул через нос, явно тоже имея что сказать, но, видимо, счел разумным не усугублять.

Я сидела в воде, смотрела на эту великолепную композицию из рваных рукавов, побитых лиц, задетой гордости, мужского упрямства и затянувшегося соперничества и вдруг подумала, что, наверное, если бы не проклятие, древние ритуалы, Бастет и все остальное, эту компанию можно было бы изучать как отдельное стихийное бедствие.

Гор тем временем, будто разговор был завершен и больше не заслуживал его внимания, повернулся ко мне. На его лице сразу стало меньше насмешки и больше той спокойной сосредоточенности, с которой он вел себя со мной весь этот вечер. Он наклонился и поцеловал меня в лоб — не напоказ, не с вызовом для остальных, а очень просто, почти по-домашнему. Этот жест оказался таким неожиданно нежным на фоне только что прозвучавших колкостей, что у меня внутри что-то странно дрогнуло…

— Отдыхай, — сказал он тихо.

Дикаст, ничего не комментируя, уже развернулся к двери. Гор поднялся с бортика и пошел следом. Оба вышли — без спешки, оставляя после себя странное, ощутимое опустошение, будто с ними из комнаты ушла часть напряжения, но вместе с тем и какая-то надежная опора.

На пороге Гор все же оглянулся на секунду, и в его взгляде я снова увидела то пристальное внимание, к которому уже начала привыкать, а потом дверь за ними закрылась.

В ванной стало тише.

Только Зубастик, все это время сидевший на краю купальни и наблюдавший за происходившей комедией с видом существа, давно переставшего удивляться чужой глупости, дернул ухом и продолжил умываться так, будто этот вечер ничем особенно выдающимся от прочих не отличался.