Гор опустился точно у самого входа в дом, мягко, почти бесшумно, будто не с неба спустился, а просто шагнул из ночи на освещенную дорогу, и только легкая дрожь земли под его ногами да тяжелое движение крыльев напомнили мне, какой силой он обладает на самом деле. Он поставил меня на землю так осторожно, словно боялся, что после всего пережитого я могу не удержаться на ногах, и я, едва ощутив под ступнями знакомую твердость дорожки, вдруг поняла, насколько отчаянно мне хотелось оказаться именно здесь, в этом доме, среди стен, которые уже успели стать для меня чем-то большим, чем просто временным убежищем.

Внутрь я вошла почти сразу, не оборачиваясь, потому что усталость наконец навалилась на меня всей тяжестью, и мое тело будто само выбрало направление. Хотелось только одного: горячей воды, тишины и хотя бы нескольких минут, в которые бы никто не требовал от меня решений, ответов и приложения силы. Я почти машинально направилась в ванную комнату, толкнула дверь и замерла на пороге, потому что купальня уже была наполнена. Над гладью воды поднимался теплый пар, по камню ползали золотистые отблески ламп, и от одного только вида этой горячей, спокойной, манящей воды у меня болезненно защемило внутри, как будто я впервые за весь этот безумный день увидела нечто по-настоящему доброе.

— Ты знал, что я первым делом пойду сюда? — спросила я, уже начиная скидывать тут немногую одежду, что на мне была, потому что сил удивляться по-настоящему у меня не осталось.

— Это было нетрудно предположить, — спокойно ответил Гор где-то у меня из-за спины. — После некрополя, песка, древних погребений и чужой магии мало кто выбирает что-то иное.

Я ничего на это не сказала, только быстрее разделась и с нескрываемым удовольствием опустилась в горячую воду. Тепло охватило меня сразу, до ломоты приятное, и я закрыла глаза, позволяя себе несколько секунд просто посидеть неподвижно и почувствовать, как тело начало понемногу оттаивать. Вот только голова отказывалась следовать за телом. Мысли мои все равно неслись по одному и тому же кругу: проклятие, Бастет, братья, ритуал, слова, высеченные на камне, и сам способ снятия этого кошмара, о котором я даже думать не хотела, потому что стоило мне мысленно приблизиться к нему чуть ближе, как внутри поднималось глухое сопротивление, почти страх, почти злость.

Я медленно провела ладонью по поверхности воды и только теперь неожиданно сообразила, что за все это время так и не увидела Лену. Мысли о ней будто просто не находили места среди всего остального ужаса, а теперь всплыли — резко и неприятно.

— А где Лена? — спросила я, не открывая глаз. — Я ведь ее так и не видела после всего этого.

Повисла короткая пауза, и я сразу почувствовала: ответ мне не понравится.

— У ведьм, — сказал Гор. — Вместе с кошками Бастет.

Я открыла глаза и повернула голову к нему:

— Что значит: у ведьм вместе с кошками?

— То и значит. Елена пошла туда, где сейчас держат тех, кто связан с Бастет. И, если хочешь знать мое мнение — зря ты с ней дружишь. Нехорошая она ведьма. Недобрая. И желает тебе не помощи, а зла…

Я нахмурилась, уже собираясь возразить, но в этот момент за моей спиной послышался тихий щелчок. Гор что-то открыл или выдавил, я не успела понять — что именно, и почти сразу по ванной поплыл сладковатый, по-моему цветочный, удивительно приятный запах, в котором было еще что-то травяное. Он обошел купальню, сел на бортик рядом со мной и, не спрашивая разрешения, осторожно поднял из воды мою ступню к себе на ладонь.

Я вздрогнула — скорее от неожиданности, чем от недовольства:

— Что ты делаешь?

— Пытаюсь быстрее вернуть тебя к жизни, — спокойно ответил Гор, уже намыливая мою ступню чем-то густым. — Ты намного сильнее промёрзшая, чем тебе кажется.

Его пальцы двигались неторопливо и уверенно, разминая сначала мне стопу, потом пальцы, потом подъем, и в этом было столько спокойной, почти раздражающей правильности, что я не выдержала и все-таки прикрыла глаза от удовольствия. После всего пережитого это ощущалось почти роскошью — сидеть в горячей воде, вдыхать сладковатый аромат, чувствовать, как сильные руки снимают с тела остатки напряжения, и, хотя бы несколько минут, не быть той, от кого срочно требуется спасти всех подряд.

— И все-таки, — проговорила я тише, потому что спорить в полный голос в таком состоянии было почти невозможно, — почему ты решил, что Лена желает мне зла? Она все это время была рядом со мной. Когда я только стала врачевой, именно она мне помогала, объясняла, поддерживала. Она не выглядела врагом.

Гор тяжело вздохнул. Я почувствовала это даже по его рукам: движения на секунду замедлились, стали жестче, потом снова смягчились.

— Потому что во время допроса Бастет я видел воспоминания одной из них, — проговорил он наконец. — И в этом воспоминании, примерно полгода назад, твоя Лена требовала у них цветок, который способен навредить Врачевой. Кошки долго отказывались. Не хотели отдавать. Но в итоге она предложила Бастет помощь в их деле, а платой попросила именно этот цветок. И они его ей дали.

Мне показалось, что вода в купальне за секунду заледенела:

— Какой цветок?

Мужчина посмотрел на меня прямо:

— Аконит.

Я застыла так резко, что Гор сразу почувствовал это по напрягшейся ноге и посмотрел на меня еще внимательнее. А у меня в памяти уже вспыхнула та давняя, неприятная, почти забытая сцена: утро, еще не до конца обжитый мной дом, странное чувство тревоги, а потом — цветок аконита под подушкой. Тогда это показалось мне чем-то диким, почти символическим, угрозой, знаком, предупреждением, но я не знала, откуда он взялся, и не смогла ни на кого указать. Сейчас же все сложилось, слишком быстро и слишком страшно.

— Нет, — сказала я почти шепотом. — Нет… этого не может быть.

— Может, — тихо ответил Гор. — Иначе я бы не говорил.

Я смотрела в воду, но видела совсем не ее. Перед глазами стояло лицо Лены. Ее голос. То, как она была рядом в первые тяжелые дни. Как помогала мне привыкать к новой роли. Как говорила, что не оставит меня одну. И все это вдруг треснуло, пошло опасными линиями, потому что Гору не было смысла врать. Я это понимала слишком ясно. Он мог злиться, ревновать, давить, требовать, но выдумывать такое именно сейчас ему не было нужно. А значит, страшнее всего было другое: скорее всего, это была правда.

У меня болезненно сжалось горло.

— Она столько времени притворялась? — выдавила я, не сразу узнавая собственный голос. — Все это время была рядом и… что? Ждала подходящего момента? Смотрела мне в лицо и уже тогда хотела мне навредить?

— Возможно, сначала хотела только ослабить, — сказал Гор. — Возможно, думала, что сможет управлять ситуацией. Возможно, ненависть росла постепенно. Мне не нравится гадать о мотивах тех, кто желает тебе зла. Мне достаточно самого факта.

Я медленно выдохнула, но легче не стало. Наоборот, стало тяжелее, потому что теперь к усталости, к страху перед ритуалом, к давлению проклятия прибавилась еще и эта горечь от предательства, которое я не заметила, потому что не хотела замечать. Я упрямо искала в памяти моменты, которые могли бы это опровергнуть, хоть что-то, за что можно было зацепиться, но каждая такая попытка только больнее разбивалась о простую мысль: а если он прав? А если правда, все это время Елена стояла рядом со мной, улыбалась, говорила правильные слова, а внутри давно желала мне самого худшего?

— Я не знаю, что с этим делать, — призналась я наконец, и эти слова дались мне неожиданно трудно. — Если это правда, я не понимаю, как теперь с ней говорить. Как смотреть на нее. Как вообще… принять это.

Гор не стал сразу отвечать. Он только продолжал медленно разминать мою ногу, и это молчание неожиданно оказалось полезнее банальных утешений. В нем не было ни требования немедленно выбрать сторону, ни холодного торжества оттого, что он оказался прав. Только молчаливая поддержка. Только спокойная сила рядом.

— Не нужно решать сегодня, — сказал Гор спустя несколько секунд. — Сегодня тебе достаточно просто знать правду. Остальное придет потом.

Я кивнула, хотя сама не была уверена, что готова даже к этому малому. И именно в этот момент рядом послышался знакомый, требовательный, крайне самодовольный мявк.

Мы оба повернулись.

В дверях, весь грязный, будто только что вывалялся не в песке, а сразу во всех лужах этого города, появился Зубастик. Вид у него был такой довольный, что мне мгновенно захотелось подозревать его во всех грехах подряд. Он преспокойно запрыгнул на край ванной, уселся, смерил нас обоих взглядом существа, которое знает слишком много и ничуть этого не стыдится, а потом невозмутимо принялся вылизывать шерсть с тем видом, будто всю ночь занимался исключительно достойными и очень важными кошачьими делами.

Несколько секунд мы с Гором просто смотрели на него. На его довольную морду. На особенно расслабленные движения. На тот совершенно бесстыжий покой, который излучал этот грязный, но явно счастливый кот.

А потом Гор усмехнулся — впервые за весь разговор по-настоящему легко.

— Повезло кошаку, — сказал он, лениво скользнув взглядом по Зубастику. — Хорошо и не раз погулял, судя по виду. Так что можешь готовиться, Марьяна. Скоро к тебе придут за алиментами.

Я посмотрела сначала на него, потом на Зубастика, который на эту фразу только высокомерно дернул ухом и продолжил намываться с видом существа, не считавшего нужным оправдываться, и вдруг не выдержала.

Смех вырвался сам.

Не нервный, не истерический, как там, в некрополе, а усталый и удивительно живой. Гор тоже тихо рассмеялся, и в этом коротком, почти домашнем моменте оказалось столько облегчения, что я на секунду даже забыла и про Лену, и про Бастет, и про страшный способ снять проклятие, о котором по-прежнему не хотела думать.

Зубастик же, вылизав лапу, важно посмотрел на нас обоих так, будто именно он сейчас был единственным по-настоящему умным существом в доме.