— Рассказывай! Мы ждем!

Голос Анубиса прозвучал с той ленивой, почти оскорбительной невозмутимостью, от которой у меня внутри что-то окончательно взорвалось. Я медленно перевела взгляд с него на остальных, задерживаясь на каждом достаточно долго, чтобы до них дошло простое и, как мне показалось, давно назревшее обстоятельство: сейчас я не собиралась никого жалеть. Ни самолюбие. Ни гордость. Ни красивые мужские оправдания, за которыми так удобно прятать собственнические порывы, упрямство и привычку решать все без меня.

— Ждете? Прекрасно, — сказала я негромко, но так, что даже сама услышала в собственном голосе новую, неприятную для мужчин твердость. — Тогда сначала вы все послушаете меня. И на этот раз никто не будет перебивать, язвить, спорить или изображать, будто все происходящее — это нормальная форма заботы.

Никто действительно не перебивалл. Саша только резко сжал челюсти. Ингвар чуть заметно прищурился, словно уже понимал, что сейчас услышит нечто крайне для себя нелестное. Сергей смотрел на меня слишком внимательно и слишком тревожно, и от этого мне было тяжелее всего, потому что именно его меньше всего хотелось ранить, но я уже не могла выбирать слова мягче. Гор стоял неподвижно, слушая с тем спокойствием, которое одновременно бесило и удерживало меня от окончательного срыва. Даже Гоша, свернувшийся чуть в стороне, подозрительно притих, словно впервые за все время догадался, что сейчас лучше не шипеть без разрешения.

— Потому что меня уже тошнит, — продолжила я, чувствуя, как усталость, злость и пережитый страх складывались во что-то взрывоопасное, — от вашей общей привычки все решать за меня, скрывать от меня важное, исчезать в самый нужный момент, бросаться в драку, едва ситуация выходит из-под контроля, а потом смотреть мне в глаза с таким видом, будто я должна быть вам благодарна за весь этот цирк. Очень удобно, правда? Один спасает. Другой защищает. Третий контролирует. Четвертый наблюдает. Пятый пропадает по своим загадочным делам. Шестой уходит искать мое сознание.

Я перевела взгляд на Сашу первым, потому что именно его бешенство еще стояло у меня перед глазами ярче всего:

— Ты, Саша, вместо того чтобы сначала остановиться и подумать, полез драться. Потому что ударить проще, чем разобраться. Проще рвать, ломать и крушить, чем хотя бы на минуту допустить, что не все вокруг можно решить силой. И меня сейчас вообще не интересует, насколько ты испугался за меня. Я тоже испугалась. Вот только я не начала на этом фоне пытаться убивать всех подряд.

Саша дернулся, словно хотел возразить, но мой взгляд не дал ему даже раскрыть рот.

— Ты, Ингвар, сделал ровно то же самое, только, как всегда, с лицом вампира, который считает себя самым разумным существом в радиусе нескольких километров, как минимум. И это, пожалуй, злит меня еще сильнее, потому что от тебя я хотя бы теоретически ожидала холодной головы, а не участия в мужском турнире под названием «кто первый доберется до виноватого». У тебя фингал под глазом, рубашка разорвана, и ты, конечно, даже в таком виде пытаешься сохранить достоинство, но суть не меняется: ты тоже сорвался.

Ингвар медленно вдохнул, потом так же медленно выдохнул, но промолчал, а я уже повернулась к Анубису:

— Ты — вообще отдельный пункт моего раздражения. Потому что валяться в песке с чашкой кофе и комментировать чужую драку, как удавшийся вечерний спектакль — это, конечно, очень в твоем стиле, только я не уверена, что готова восхищаться этим прямо сейчас. Особенно после того, как меня выдернуло из погребальной камеры, где мне показали такое, что я до сих пор чувствую на коже холод того места.

Анубис слегка наклонил голову, будто собирался вставить что-нибудь особенно ехидное, но я не дала:

— Нет! Молчи! Сегодня твои реплики меня не развлекают.

Потом я перевела взгляд на Гошу, и мой фамильяр мгновенно сделал вид, будто он вообще не имел к происходящему никакого отношения, что, разумеется, только добавило мне желания пройтись и по нему тоже.

— И ты, Гоша, не вздумай прятать морду. Ты — мой фамильяр. Мой помощник. Ты любишь рассказывать, какой ты огромный, древний, страшный, сильный и вообще незаменимый, а по факту, когда вокруг меня в очередной раз разваливается мир, тебя рядом нет, потому что ты занят с Диком. Прекрасная формулировка. Очень успокаивает женщину, которая только что вернулась из чужого кошмара и обнаружила, что один мужик дерется, второй и третий — тоже дерутся, четвертый пьет кофе, а ее собственный фамильяр где-то отсутствует по личным причинам.

Гоша возмущенно шевельнулся, но встретился со мной взглядом и снова очень разумно передумал что-либо говорить.

— И да, Дикаст, — добавила я, поворачиваясь уже к нему, — не смотри на меня так, будто тебя это не касается, только потому, что у тебя была благородная цель. Я понимаю, зачем ты ушел. Я даже понимаю лучше, чем, возможно, хотела бы, потому что знаю, что ты почувствовал, где искать мое сознание. Но мне от этого не легче. Потому что итог один и тот же: вы все что-то делали, искали, дрались, наблюдали, исчезали, а я пришла в себя уже внутри последствий, не зная, кто рядом, кто ушел, кто в крови, кто в ярости и почему мое тело опять стало точкой, вокруг которой выстроился ваш коллективный хаос.

Дикаст не отвел взгляд. В его лице не дрогнуло почти ничего, но я слишком устала, чтобы смягчать удар:

— Вы все, каждый по-своему, решили, что знаете, как лучше. И ни один не подумал, каково это будет мне: очнуться после такого и увидеть, что один окровавлен, второй едва не проломил кому-то грудную клетку, третий наслаждается зрелищем, другой шляется невесть где, еще один вернулся уже к финалу, а Сергей просто держит меня на руках и молчит, будто мое согласие, мое мнение и мои чувства — это что-то второстепенное, о чем каждому из вас можно вспомнить потом, если останется время.

Я сама слышала, как с каждым словом мой голос становился тише. Не мягче. Именно тише, а потому опаснее. Ночь вокруг уже почти успокоилась. Песок перестал метаться. Воздух больше не дрожал от непрерывных ударов дерущихся. На этом фоне собственная усталость навалилась на меня с новой силой, и я вдруг очень ясно почувствовала, как мало осталось во мне запаса, собственно, сил. Голова все еще тяжело ныла после возвращения. В носу до сих пор стояли запахи погребальной камеры: ртуть, сырой камень, древняя магия, пыль тысячелетий и чужая, такая старая боль, что от нее ломило кости. Я потерла лоб, закрыла глаза на секунду и с трудом выдохнула.

— Мне надоело просыпаться внутри чужих решений, — проговорила я уже почти спокойно. — Очень надоело…

После этого повисла тишина, густая и плотная, как будто даже некрополь решил замереть, чтобы услышать, что будет дальше.

И тогда заговорил Гор.

Не резко. Не в ответ на обвинение. Не с попыткой оправдаться.

— Давай сначала я отнесу тебя домой, — произнес он совершенно спокойно, и эта спокойная, тяжелая уверенность в его голосе неожиданно оказалась сильнее любой вспышки ярости. — Ты помоешься, поешь, придешь в себя, а потом расскажешь нам все, что посчитаешь нужным. Пока ты будешь в ванной, Саша разомнет тебе плечи и спину, чтобы снять напряжение, а мы накроем на стол все, что ты любишь.

Я даже не сразу поняла, что именно меня так выбило из равновесия в этих его словах. Наверное, то, что Гор не стал спорить. Не стал отбиваться от моих нападок. Не начал объяснять, почему действовал именно так. Он просто предложил простые, земные, почти домашние вещи: воду, еду, тепло, тишину и передышку. И после того, что я увидела внизу, после треска молний, драки, напряжения и собственного срыва, именно эта предложенная им простота вдруг успокоила меня сильнее всего.

— Ты сейчас серьезно? — спросила я намного тише, чем собиралась.

— Более чем, — ответил Гор так же ровно. — Ты держишься на ногах исключительно потому, что у тебя упрямый характер. Но даже твое упрямство не отменяет того, что ты вымотана до предела.

Гоша немедленно дернулся, явно собираясь вставить что-то возмущенное, возможно — про то, что им нечего распоряжаться, возможно — про Сашу, возможно — просто по старой привычке протестовать, когда решение принимали без его веского слова. Однако дальше намерения дело не дошло. Кулак Гора возник у носа змея с такой скоростью, что я почти не уловила движение, и мой древний питон моментально захлопнул пасть, оскорбленно втянул голову и всем своим видом выразил максимально возможное несогласие, не рискуя при этом развивать тему вслух.

Это было так по-дурацки, так по-человечески нелепо на фоне всего пережитого, что во мне даже шевельнулось что-то похожее на короткий, усталый смешок. Я посмотрела на Гошу, потом на Сашу, который, к моему удивлению, не возражал и, кажется, действительно был готов молча принять порученное, потом на Сергея, чья тревога, наконец, начала уступать место осторожному облегчению, потом на Дикаста, на Ингвара, на Анубиса и снова на Гора.

И вдруг поняла, что не хочу здесь оставаться еще не на минуту.

Мне действительно захотелось домой. Не в переносном смысле, не в дом, как красивый символ безопасности, а очень конкретно — в то место, где можно было закрыть за собой дверь, смыть с кожи песок и липкий след чужой магии, перестать ощущать в волосах запах некрополя, сесть в горячую воду, а потом, завернувшись во что-нибудь мягкое, хотя бы ненадолго снова стать не ключом к древнему проклятию и не женщиной-проводником между живыми и мертвыми, а просто женщиной, которую сначала отогреют, накормят и дадут прийти в себя, а потом спросят, что случилось.

— Хорошо, — сказала я наконец, почустовав, как собственный голос стал неожиданно мягче. — Сначала домой.

Никто не возразил. Даже Анубис, что само по себе уже было почти чудом.

Гор подошел ко мне без лишних слов. Вблизи от него тянуло теплом, и я впервые за последние часы не отшатнулась от этого ощущения, а, наоборот, позволила себе просто принять его как факт. Он поднял меня на руки так осторожно, будто я могла рассыпаться от одного резкого движения, и в этой его бережности не было ни показной властности, ни той хищной игры, которую я привыкла в нем ощущать раньше. Только спокойная уверенность существа, которое решило, что теперь я — под его защитой, и собиралось исполнить это решение до конца.

Я почти неосознанно обняла Гора за шею.

В следующий миг за его спиной распахнулись крылья. Большие, темные, мощные, они раскрылись с таким тяжелым красивым размахом, что ночь на секунду будто стала светлее, а песок под нашими ногами тихо дрогнул от удара воздуха. Гор сделал несколько шагов вперед, прижимая меня к себе чуть крепче, потом оттолкнулся от земли, и мы мягко, быстро, без лишнего усилия поднялись в воздух.

Остальные остались внизу…

Анубис — с его слишком понимающим выражением лица. Саша — мрачный, побитый, но уже сосредоточенный не на драке. Сергей, проводивший меня взглядом, от которого у меня снова болезненно сжалось сердце. Ингвар, все еще пытавшийся удержать достойный вид даже с фингалом под глазом и разорванным рукавом. Гоша — демонстративно оскорбленный и потому молчаливый. Дикаст — спокойный снаружи и слишком внимательный внутри, чтобы я поверила в его невозмутимость до конца.

Ветер ударил мне в лицо. Высота быстро отделила нас от запаха драки, от тяжести некрополя, от песчаной дрожи под ногами. Гор молчал, и я тоже не спешила ничего говорить, потому что в этом молчании не было ни давления, ни требования. Оно просто позволяло мне не отвечать, хотя бы несколько минут, не держать лицо, не объяснять, не спорить и не решать ничего прямо сейчас.

Я только крепче прижалась к нему, закрыла глаза и впервые за долгое время позволила себе не быть сильной ежесекундно. Хотя бы до дома.

Вскоре впереди уже замерцал город существ — странное, пугающее, прекрасное место, которое за это время стало для меня одновременно и убежищем, и ловушкой, и временами домом, куда мне сейчас действительно хотелось вернуться.