Когда мы поднялись и вошли в гостиную, там уже сидели Анубис и Гор. Их строгие лица, обычно излучавшие некое спокойствие, сейчас были напряжены и серьезны. Я невольно отметила отсутствие кошек Бастет, которые почти всегда крутились где-то рядом, словно чувствуя малейшее изменение в атмосфере. Сейчас же их не было, и это лишь добавляло тревоги. Только два исполинских силуэта напротив: Анубис, прямой и мрачный, как погребальный обелиск, и Гор, чей соколиный профиль обычно выражал надменность, а сейчас — тяжелую, незнакомую озабоченность.

Мы расселись за длинным столом, окруженным диванчиками. Вначале повисла давящая тишина, в которой каждый из нас, казалось, искал ответы на лицах других. Первым заговорил Анубис. Он не кашлянул, не сделал вступления. Его голос, обычно бархатный и успокаивающий, теперь звучал глухо и мрачно неожиданно прорезая тишину, как нож.

— У каждого из нас… то есть у рас Горов и Анубисов… — начал он, и слова давались ему с видимым усилием, — есть свои родовые книги. Книги тайн и наставлений на путь.

Он говорил медленно, вглядываясь куда-то в пространство между нами, будто читая невидимые строки.

— Каждый знает об их существовании. Но никогда — слышите, никогда — мы не показывали их друг другу, а тем более другим расам. Это был не просто запрет. Это было… условие самого бытия.

Гор кивнул — одним резким кивком, подтверждая каждое слово. Его крылья чуть вздрогнули.

— Но теперь, — Анубис перевел на нас свой взгляд, и в его янтарных глазах вспыхнул холодный, отчаянный огонь, — учитывая обстоятельства… и появление еще пострадавших… мы решились. Посмотреть, что каждый из нас со временем мог упустить.

Он сделал паузу, собираясь с силами. А я была шокирована тем, что мне до сих пор не сказали, что появились новые пострадавшие. Новые жуткие мумии. Я не дышала, предчувствуя, что сейчас должно было прозвучать нечто ужасное — гораздо ужаснее, чем я уже слышала. И подумала: этот день войдет в мою личную историю как один из худших — по итогам услышанного.

— В книге каждой из рас, — продолжил Анубис, и его голос стал еще тише, еще пронзительнее, — есть одна и та же история. О семье, что ушла жить в пустыню. Скромно, просто. И там у них родился сын.

История лилась, как темная смола. Желание юноши увидеть город предков… Родители, не сумевшие ему отказать… Его прибытие — в одной книге «прибежал», в другой «прилетел». И затем — любовь… Нездоровая, всепоглощающая. К девушке иной расы. Любовь безответная.

— И тогда, — голос Анубиса сорвался, стал хриплым, — он обезумел. Принес кровавые жертвы.

Он перечислял преступления безумца, отчеканивая каждое, как гвоздь в крышку гроба: убитая девушка, ее возлюбленный, родители. Потом — реки крови, город, охваченный ужасом. Последний, немыслимый акт зверства — смерть собственных родителей, попытавшихся его остановить.

— Его не могли поймать очень долго, — Анубис выдохнул, и казалось, из него вышли последние силы и навалилась вековая усталость. — В конце концов, объединившись, старейшины существ… его победили, но с большим трудом и потерями.

Тишина, наступившая после этих слов, была уже иной. Она звенела от ужаса и недоумения. Я обвела взглядом бледные лица мужчин, сидевших рядом, и на удивление притихшего Гошу, который сейчас, казалось, делал все, чтобы даже тени своей не отбрасывать. Зачем? Зачем они рассказали нам эту чудовищную легенду?

И тогда заговорил Гор. Его голос, обычно властный и звонкий, прозвучал приглушенно и странно бесцветно.

— Вот только, — произнес он, глядя прямо на Анубиса, и между ними пробежала искра какого-то древнего, общего понимания, — когда кладешь обе книги рядом… их страницы объединяются в одну. И можно прочитать… совершенно другую историю. О которой, я так понимаю, никто и никогда не должен был узнать.

Слова повисли в воздухе. Анубис, не глядя ни на кого, жестом, полным какой-то священной торжественности, положил на массивный стол перед собой большую, потрескавшуюся книгу в переплете из чернейшей кожи. На обложке тускло мерцала золотая пластина с символом весов. Гор, движением зеркальным и так же бесшумным, положил рядом свою — в переплете, напоминающем крыло, с инкрустированным солнцем.

Они были огромными, древними, дышащими пылью веков и тайной.

Не сговариваясь, оба одновременно раскрыли книги на нужной, видимо, зачитанной до дыр странице. И затем, медленно, с усилием, будто преодолевая незримое магнитное отталкивание, придвинули их друг к другу.

И тогда… тогда это случилось.

Золотые пластины на обложках вспыхнули мягким, теплым светом. Страницы, похожие на пергамент, но явно из другого материала, зашевелились, будто на них подуло ветром. И прямо на наших глазах строки — те самые, что только что пересказал Анубис — стали таять. Буквы расплывались, как чернила под дождем, сворачивались в темные капли и исчезали. А на их месте — будто невидимая рука вела пером из чистого света — возникали новые слова. Письмена плавно перетекали с одной страницы на другую, стирая границу между двумя книгами, создавая единый, цельный текст на внезапно ставшем общем листе.

Мы все замерли, завороженные этим магическим действием, этой страшной и прекрасной истиной, рождавшейся из слияния двух лживых половин. Я не знала еще, что было написано там. Но по мертвенной бледности лиц Анубиса и Гора, по тому, как дрогнули пальцы Гора на краю стола, было ясно одно: мир, каким они его знали, только что треснул по швам. И тишина в гостиной теперь была предгрозовой, густой и невыносимой, полной шепота новых, ужасающих откровений. Анубис и Гор пригласили нас жестом прочесть то, что теперь было написано на объединенных страницах.