'…Однажды мужчина из рода Гора и девушка из рода Анубиса полюбили друг друга. Придя к родителям за благословением, они получили отказ — семьи хотели их разлучить. Но вскоре выяснилось, что девушка ждёт ребёнка. Тогда оба рода окончательно отреклись от влюблённых, а это означало, что в городе с ними никто не станет говорить или помогать им. Под покровом ночи пара была вынуждена бежать в пустыню.

Со временем они нашли пристанище и поселились там, однако жизнь их была полной лишений. Скудное питание осложняло беременность. Когда пришло время родов, оказалось, что на свет появились двое — два мальчика, брата. Только один унаследовал черты Гора, другой — Анубиса. Роды прошли тяжело, оставив мать больной. Через полгода ей стало хуже, и помочь в излечении могли лишь главы родов.

Отец отправился в город, чтобы на коленях умолять о помощи, но его выгнали, забросав камнями. Едва живой, он добрался до дома и обнаружил, что жена уже скончалась, а два младенца лежали рядом, пытаясь разбудить её. Мужчина собрал последние силы, взял детей и ушёл в другое место.

Братья росли, думая, что они не кровные родственники, и что одного из них родители когда-то подобрали и вырастили как приемного. Вскоре заболел и отец. Перед смертью он открыл сыновьям правду. Те, уже повзрослевшие, но все ещё юные и горячие, едва похоронив отца, отправились в город — взглянуть на тех, кто обрёк их родителей на гибель.

Родственников в городе они не нашли, зато познакомились с девушкой из рода кошек — Бастет. Её родители, узнав о необычных братьях, бросились к старейшинам. Но помощь их оказалась не той, на какую они надеялись. Ночью, придя за девушкой, чтобы вместе бежать, братья нашли её мёртвой вместе с родителями. Над их телами юношей и схватила городская стража.

Суд признал братьев виновными и приговорил к казни. Но казнь пошла не по плану. Охваченные яростью от свершившейся несправедливости, братья не смогли сдержать пробудившиеся в них силы. Их тела слились в одно, выпустив на волю чудовище невероятной мощи и безжалостности. Первыми пали те родственники братьев, что пришли посмотреть на их смерть. Затем — все, кто был повинен в гибели их возлюбленной, и те, кто встал на их пути к старейшинам. Улицы затопила кровь.

Лишь в самый последний момент Старейшины сумели заточить порождённого монстра в собственном теле, превратившись в проклятую мумию — так же, как и их любимую. Их похоронили в зыбучих песках, вниз головой, в наполненной чаше, из которой они уже никогда не смогут всплыть…'

Пергамент под пальцами холодил, а буквы плясали перед глазами. Я читала, и внутри всё сжималось в ледяной, тяжелый ком.

— Не может быть, — вырвалось у меня шепотом, когда я дошла до места, где отец возвращался домой, побитый камнями, к мертвой жене и младенцам. — Это же… Это же…

Я подняла глаза на Анубиса и Гора. Они стояли по обе стороны от фолианта, безмолвные, как изваяния. Но в глазах у Гора бушевала буря — яростная, беспомощная. А взгляд Анубиса был глубоким, как колодец в пустыне, полным тихой, древней скорби.

— Закончи, — тихо сказал Анубис. Его голос, обычно бархатный и спокойный, теперь звучал с какой-то надтреснутой, металлической ноткой.

Я проглотила ком в горле и продолжила чтение. Про то, как братья нашли любимую мертвой. Про суд. Про вспышку ярости, которая объединила их тела в одно чудовище. Кровь на улицах. Последнее, отчаянное усилие заточить монстра, вечное погребение в зыбучих песках…

Последние слова я озвучила в тишине комнаты, во рту был горький привкус меди. Я отшатнулась от книги, будто от раскаленного железа.

— Кто… кто это написал? — мой голос дрожал. — Это правда? ВСЁ это — правда?

Анубис медленно провел рукой по странице, почти с нежностью.

— Правда, которую стерли, — произнес он. — Правда, которую превратили в удобную сказку. В сказку об одиноком безумном убийце, в появлении которого нет нашей общей вины.

Гор резко ударил кулаком по столу. Я дернулась от неожиданности.

— Они не были чудовищами! — его голос взорвался, хриплый от сдерживаемых тысячелетиями эмоций. — Они были детьми! Детьми, которых мы… которых когда-то давно старейшины и главы наших рас обрекли на смерть, как и их семьи! Их преступление было лишь в том, что они полюбили! А наше… наше преступление…

Он не договорил, сжав веки, будто пытаясь удержать вспышку ярости, ту самую, что когда-то поглотила его далеких родичей.

— Почему? — прошептала я, глядя то на одного, то на другого. — Зачем скрывать? Зачем врать?

Анубис отвел взгляд к окну, в ночную тьму:

— Страх, Марьяна. Самый древний побудитель. Страх перед тем, что все выйдет из-под контроля. Страх перед силой, рожденной от отчаяния и любви. Проще объявить братьев безумцами, порождением тьмы, чем признать, что светлая любовь, растоптанная жестокостью и предрассудками, может породить такую разрушительную тьму. Признать, что старейшины, те, кто должен был защищать… они и есть корень зла.

Я снова посмотрела на книгу. На изящные, четкие строки, рассказывающие историю «кровожадного отщепенца». Ложь выглядела такой аккуратной, такой… официальной. А правда на соседней странице дышала болью, от которой сжималось сердце.

— Вы знали, — сказала я, не спрашивая, а утверждая. — Все это время знали…

— Нет, — просто ответил Гор, открыв глаза. В них теперь была не буря, а бездонная усталость. — Мы даже не догадывались и не могли предположить, что тут… В единственном месте, где законы и правда нерушимы, окажется, что ложь и правда стоят бок о бок. Эту историю спрятали, но зачем-то оставили именно такие фрагменты в каждой книге и такой способ их объединить — на случай… чего? Того, что сейчас происходит? Чтобы мы могли вспомнить? Чтобы узнали, во что может превратиться справедливость, лишенная милосердия, и закон, лишенный сердца!

Я прикоснулась к странице с настоящей историей. Казалось, пергамент до сих пор хранит жар отчаяния тех двух мальчиков и холод песка, что стал их вечной могилой.

— Они любили, — тихо сказала я. — Их любили. А вы… ваши предки, старейшины… позволили всему этому случиться.

Это не был упрек. Это была констатация. Горькая, невыносимо тяжелая.

Анубис кивнул, и в этом кивке была тяжесть решений всех богов, всех цивилизаций, всех неправедных судов.

— Да, — повторил он. — Мы позволили. И мы носим это в себе. Как они носят в себе свое чудовище. Наша общая чаша… она тоже полна. И мы тоже в ней тонем.

Тишина после его слов была густой, звонкой. И в этой тишине я наконец поняла. Поняла глубину их отчаяния, их молчаливого соучастия. И ту страшную цену, которую заплатили двое влюбленных за то, чтобы эта книга, эта комната, это знание — вообще существовали.