Седьмой десяток жизни оказался для Эллы Фицджеральд чрезвычайно плодотворным. С возрастом пришло не только широкое общественное признание, но и внутренняя свобода. В 1981 году, в очередной раз отвечая на докучливый вопрос, она сказала: «Уходить? Нет, я об этом даже не думаю. Если все остановить и сидеть без дела, жизнь проходит мимо»[1708]. В 1983 году, в возрасте 65 лет, она сказала: «Мне всегда ужасно везло с музыкантами, которые подталкивали, вдохновляли меня, заставляли расти. Так я думаю о нашем деле. Если вдохновения нет, то ничего и не добьешься. Подталкивай меня, подталкивай»[1709]. Как говорится в Библии, «Кто найдет добродетельную жену? …Крепость и красота – одежда ее, и весело смотрит она на будущее»[1710]. Даже самые непримиримые ее критики вновь чувствовали в ней жажду новизны, видели музыкальную добродетельную жену.

Рецензируя ее концерт 6 сентября 1979 года в нью-йоркском Radio City Music Hall, Джон Уилсон написал, что «иногда возникал вопрос, отдает ли она себе отчет, о чем поет». Но все же, признал он, она «проявила неожиданную свободу и свежесть исполнения», и в заключение пришел к выводу: «Карьера мисс Фицджеральд входит в пору осеннего расцвета, в котором она выходит на уровень, прежде ей недоступный»[1711]. За несколько месяцев до этого, 3 апреля 1979 года, Фицджеральд появилась в транслировавшейся на канале PBS специальной телепрограмме Previn and the Pittsburgh [1712], в которой музыкальные фрагменты перемежались разговорами с ведущим – Андре Превином[1713]. С ним она чувствовала себя легко и расслабленно – они были знакомы по совместной работе над альбомами и на телевидении еще с конца 1950‐х годов, а теперь он занимал пост художественного руководителя Питтсбургского симфонического оркестра. В разговоре с ним она вспомнила старые байки о танцоре Эрле Змеиные бедра Такере и даже повторила свое извечное «Я не музыкант». Это замечание светский Превин изысканно опроверг. В сопровождении трио Пола Смита она спела девять песен, практически все – стандарты из альбомов серии Song Book. На эллингтоновской I’m Just a Lucky So-and-So она стала пританцовывать, чем завела публику, которая аплодировала ей в такт. Превин мастерски аккомпанировал ей за роялем, и в добавленных в текст нескольких словах она его поблагодарила, после чего исполнила раздумчивую Like Someone in Love.

Она выступила с Превином еще раз на благотворительном концерте, и в восьмидесятые годы они даже записали совместный альбом[1714]. Как это часто бывало с подобными специальными телепроектами, в многочисленных повторах в последующие годы его смогла увидеть намного большая по размеру телеаудитория[1715].

Сотрудничество с Каунтом Бейси оставалось для Фицджеральд неизменным источником радости. В начале восьмидесятых Гранц находил для их дружбы разнообразные проекты и совместные туры. Девятого декабря 1979 года они украсили специальную телепрограмму «Вечер с Эллой Фицджеральд» (An Evening with Ella Fitzgerald) из серии Soundstage чикагского филиала телеканала PBS. Наряду с Бейси в программе выступали ее трио во главе с Полом Смитом и музыканты гранцевского ансамбля Pablo All-Stars Джо Пасс, Рой Элдридж и Зут Симс. Гранц переборол сопротивление телепродюсеров и настоял на том, чтобы зрителей в студии не было[1716]. Верность этого решения подтвердил захватывающий по своей музыкальной интимности момент, когда Фицджеральд и Бейси полностью погрузились друг в друга, не замечая никого и ничего вокруг. На Honeysuckle Rose она перекликалась с его чарующими фортепианными фразами и с непринужденным мастерством пела скет. Затем она импровизировала на тему One O’Clock Jump Бейси – кажется, в первый и последний раз.

В том же 1979 году Фицджеральд записала с оркестром Бейси на Pablo Records два альбома: студийный A Classy Pair с аранжировками Бенни Картера и A Perfect Match – концерт на фестивале в Монтрё, ее последнее значимое выступление со свинговым биг-бендом[1717]. Кульминацией концерта в Монтрё стала Basella – бурная десятиминутная переработка эллингтоновского C Jam Blues. Перекидываясь фразами с тенор-саксофонистом Эриком Диксоном и тромбонистом Бути Вудом, она, к восторгу публики, подражала звучанию их инструментов. В финале пьесы, как писал Стэнли Дэнс, «ее мастерство стало еще более потрясающим – голос парил над ансамблем, как трубный зов»[1718]. Восемнадцатого мая 1981 года божественная пара Элла и Бейси наконец-то достигла общеамериканской телеаудитории, исполнив попурри из хитов биг-бендовой эры в программе канала CBS Grammy Hall of Fame («Зал славы “Грэмми”»). На просмотр программы свои телевизоры настроили 14,9 процента американских домов – в общей сложности 30 миллионов зрителей[1719].

Год 1979 закончился для Фицджеральд на особенно высокой ноте – она была названа в числе пяти лауреатов почетной премии Центра Кеннеди за достижения всей жизни в области исполнительских искусств. Награда вручалась во второй раз, и годом раньше ее получила кумир Фицджеральд афроамериканская оперная певица Мариан Андерсон. Второго декабря в транслировавшейся на всю страну торжественной церемонии вместе с ней премию получали актер Генри Фонда, хореограф Марта Грэм, драматург Теннесси Уильямс и классический композитор Аарон Копленд[1720]. Президент Картер был занят кризисом с захватом американских дипломатов в качестве заложников в Иране, и премии вручала его супруга, первая леди Розалин Картер. Сидя в президентской ложе, Фицджеральд слышала прозвучавшие со сцены слова своей давней подруги Пегги Ли: «Элла Фицджеральд стала образцом, на который равняемся все мы»[1721]. После посвященного Элле видеосюжета на сцену вышли Каунт Бейси со своим оркестром, Джо Уильямс и снова Пегги Ли. В финале к ним присоединился еще один пионер джазового вокала Джон Хендрикс, и все вместе они исполнили парафраз на тему Бейси One O’Clock Jump.

Элла была взволнована и тронута до слез[1722]. «Знаете, иногда говорят, что эти награды ничего не значат, но это не так, – сказала она через некоторое время в интервью. – Всегда приятно знать, что то, что ты делаешь, нравится людям, и приятно, когда тебе об этом говорят. Такое случается раз в жизни, и для меня это много значит. Я расплакалась и попросила Теннесси Уильямса – он сидел рядом со мной – одолжить мне его носовой платок. Потом я сказала ему, что оставлю этот платок себе на память. “О, нет, – возразил он. – Я вам его не отдам, он останется мне на память. На нем слезы Эллы Фицджеральд”»[1723].

* * *

Примерно в 1981 году возраст и состояние здоровья вынудили Эллу внести поправки в свой гастрольный график. В Европе на смену изнурительным шестинедельным блиц-турам с одноразовыми концертами пришли укороченные поездки по три-четыре концерта в неделю. Она теперь больше времени проводила дома, но сохраняла тесную связь со Старым Светом, где любовь и поддержка фанов придавала ей силы:

«Как еще можно получить возможность путешествовать по всему миру и встречаться с людьми, которые тебя любят? Я видела уже весь мир, и везде я чувствую себя как дома, потому что везде у меня есть друзья. Поразительно, насколько преданны мне поклонники. Есть женщина в Манчестере, которая все время мне пишет и прислала даже кусочек свадебного пирога со свадьбы своего сына. А другая – в Шотландии – пишет мне все письма стихами. В Лондоне есть человек, который постоянно шлет мне чаи и варенья. А есть норвежец, всегда присылающий поздравительные открытки к Рождеству и Дню святого Валентина»[1724].

В начале 1980‐х основной опорой для нее были концертные залы в Британии и Германии. В апреле 1981 года она вместе с Питерсоном провела пять аншлаговых концертов в легендарном лондонском Palladium[1725]. В июле прошел необычайно живой концерт в Playhouse Theatre в Эдинбурге с оркестром шотландского радио Би-би-си под руководством композитора и дирижера Брайана Фейи. Концерт был издан на пластинке – редкая возможность услышать Фицджеральд в сопровождении поп-классического европейского оркестра[1726]. На следующий год в лондонском Royal Festival Hall она пела со своим трио и оркестром Бейси. «Голос у нее такой же молодой и такой же гибкий, как всегда, – писал в своей рецензии Майк Хеннесси. – Она вызвала восторг зала, спев редко исполняемую Blue Moon, а In a Mellotone в сопровождении только резвого “блуждающего баса” Кетера Беттса превратила в подлинный шедевр»[1727].

Большинство профессиональных артистов оценивают свою аудиторию и приспосабливаются к ней. Фицджеральд овладела этим искусством в совершенстве, и разброс мест, в которых она выступала перед самой разнообразной аудиторией, кажется просто поразительным. Ее выступление в июле 1980 года с Оскаром Питерсоном в фешенебельном лондонском отеле Grosvenor House рецензент назвал «классически сдержанным»[1728]. В Соединенных Штатах, где борьба за сокращающуюся джазовую публику оставалась напряженной, она выступала по всей стране в самых разных ситуациях – от поп-концерта в Цинциннати до (по личной просьбе президента Рональда Рейгана) торжественного приема в Белом доме 13 октября 1981 года в честь государственного визита короля Испании Хуана Карлоса[1729].

Начиная с 1981 года Фицджеральд несколько раз выступала на Kool Jazz Festival – так теперь назывался Ньюпортский джаз-фестиваль. Вместе со старым названием детище Джорджа Вейна потеряло и свое постоянное место в уютном курортном городке Новой Англии и странствовало теперь во всей стране. За пределами Нью-Йорка богатейший опыт Эллы позволял ей управляться с любой, самой трудной аудиторией – искусство, в котором ей было мало равных[1730]. Тринадцатого июня 1982 года она выступала перед толпой в девяносто тысяч человек, собравшейся на бесплатный концерт открытия Kool Jazz Festival в главном парке штата Пенсильвания Point State Park в Питтсбурге. По словам местного критика Боба Карловица, в толпе было немало «хулиганствующих подростков, вряд ли способных отличить Эллу Фицджеральд от Оливии Ньютон-Джон». Затем он описал, как Элла шаг за шагом покоряла «беспокойную» толпу. Это были действия гения, который умел прислушиваться к людям, пришедшим слушать ее.

«Элла вышла к публике, готовой к бесчинствам, и сумела ее укротить. Выступавшее на разогреве трио Джимми Роулза никого не успокоило. Выкрики становились все громче и все агрессивнее… Первым точным ее шагом стало решение начать программу с песни We are Family – гимна суперпопулярной в городе местной бейсбольной команды Pittsburgh Pirates. Этим она привлекла к себе внимание, после чего немедленно перешла к стандарту There Will Never Be Another You. Ее рык в начале второго куплета вызвал бурю аплодисментов, а высокого регистра ноты в конце заставили дребезжать стекла очков и тоже были тепло встречены публикой… На In a Mellow Tone она выдала свой коронный скет… Подражая звучанию инструментов и грациозно раскачиваясь в своем длинном темно-синем платье, она заставила публику аплодировать и раскачиваться с нею в такт… Все дружно и весело смеялись над ее шутками и спонтанно вставляемыми в текст песен словечками и фразочками. К концу концерта практически вся публика была у ее ног – от седовласых почтенных пожилых людей до подростков с обнаженными торсами. Все напряжение начала было забыто, и Эллу трижды вызывали на бис»[1731].

Музыкально ей сильно помогло начавшееся сотрудничество с пианистом Джимми Роулзом, ранее работавшим с Билли Холидей и Пегги Ли. Изначально нанятый в 1980 году на месячный тур по Европе как замена Полу Смиту, Роулз быстро прижился и оставался с Фицджеральд в течение двух лет. В 1982 году он говорил Леонарду Фезеру: «Элла постоянно меняет темп – сегодня играем так, завтра совершенно иначе. Но работать с ней – одно удовольствие»[1732]. Состоявшая в серьезных отношениях с Роулзом и сопровождавшая его в гастрольных поездках певица Кэрол Слоун говорила, что «Элла любила Джимми» и называла его «мой серый паренек – белый, но во многом черный»[1733].

* * *

В работе в таком подвижном и нередко непредсказуемом графике Фицджеральд полагалась на Пита Кавелло, своего опытного и преданного роуд-менеджера. Важную роль в ее жизни играл и Кетер Беттс, к которому она в трудные минуты обращалась за поддержкой. В ближний неформальный круг входили также подруги, путешествующие с нею в роли помощников-компаньонов. Особое место занимала много лет прошедшая с Эллой бок о бок Арли Смолл. Двадцать девятого февраля 1980 года на концерте в отеле Fairmont в Новом Орлеане Элла попросила зрителей с нею вместе пропеть Happy Birthday «моему дорогому другу Арли Смолл»[1734]. В последнем письме Джиму Блэкману от 17 марта 1980 года Арли писала: «Мне нравится гастрольная жизнь, но не знаю, как долго я смогу продержаться». Уже через месяц пришла грустная новость о ее смерти от инфаркта в возрасте 58 лет. Кетер Беттс, называвший трио Смолл и Кавелло семьей, говорил: «Для нас это была тяжелая потеря. Нас было шестеро: Элла, Арлен, Пит и трио»[1735]. Газета New York Amsterdam News, сообщая о прилете Эллы на похороны, назвала Смолл – вслед за знаменитым помощником Робинзона Крузо – «ее Пятницей»[1736].

Образовавшуюся в связи со смертью Смолл брешь заполнила Джун Нортон, профессиональная певица, одно время спорадически выступавшая с оркестром Эллингтона. По воспоминаниям Нортон, она практически сама себя наняла на эту работу. Когда племянницы Эллы занять место Смолл отказались, Нортон вскоре оказалась в гастрольных поездках с Эллой. «Я была для нее компаньоном, секретарем, посредником – делала все, чтобы облегчить ей жизнь и работу. Если я видела, что она грустит, старалась ее подбодрить – знала, что то же самое делала работавшая с нею долгое время Арли. Ей нельзя было оставаться одной или с чужими людьми, ей нужен был рядом друг»[1737].

Через полгода, однако, Нортон заменила Джуди Байрон Каммарота, остававшаяся с Фицджеральд следующие шесть лет, до 1986 года. Как и Нортон, Каммарота сама вызвалась занять это место, позвонив Фицджеральд и предложив себя в роли помощницы. Они знали друг друга с 1940 года, когда Каммарота работала тромбонисткой в известном интегрированном женском свинг-оркестре International Sweethearts of Rhythm[1738]. Они вместе выступали на сцене вашингтонского Howard Theatre и подружились, выяснив, что у них общий день рождения. «Мне было тогда всего пятнадцать, и с тех пор мы были знакомы», – вспоминала Каммарота. Они нередко ссорились, и Кэрол Слоун говорила, что ей приходилось их мирить. Каммарота вспоминала, что Элла всегда опасалась разговоров у себя за спиной, и когда к ней приехала сестра, она ревниво спросила: «О чем вы там с сестрой говорили? Обо мне говорили, да?»[1739] Как вспоминал Джим Блэкман, однажды, заподозрив, что Каммарота завела роман с одним из ее сайдменов, Элла посвятила ей на концерте в Сан-Франциско песню Nobody Does It Better («Никто не делает это лучше»)[1740]. «Элла держалась свысока», – сказал о ней как-то Андре Превин, и работавшие с Эллой женщины это чувствовали[1741]. Затем, правда, следовали извинения, примирительные записки, подарки и прощение.

Джим Блэкман, человек много моложе Фицджеральд, ему тогда было за тридцать, прошел путь от фана к другу и затем практически члену семьи. Годами он ездил на все ее выступления, пока, наконец, в мае 1981 года в отеле Fairmont в Новом Орлеане она стала замечать его присутствие. «Элла хвастала, что у нее есть такой обожающий ее фан, который ездит за нею по всему свету», – говорил он. Блэкман наблюдал за самой разной ее аудиторией и вспоминал: «Там всегда были молодые люди». В восьмидесятые годы между ними сложились особые отношения. После переезда в Сан-Франциско в 1982 году Джим не пропускал ее все более продолжительные ангажементы в Венецианском зале и видел, как она преображала этот величественный танцзал на 450 человек в уютную гостиную. Вечер за вечером он фиксировал «тончайшие изменения в исполнении каждой песни», слышал, как она шутит с публикой, отвечает на просьбы из зала и приглашает на сцену оказавшихся в числе публики знаменитостей типа Тони Беннета на импровизированные дуэты, выглядевшие как встреча старых друзей. Блэкман вспоминает, что, увидев в зале музыкантов из Симфонического оркестра Сан-Франциско, она включила в сет несколько классических мелодий, а свои соло разукрасила вставками из оперной и симфонической музыки. Он убежден, что Элла делала это спонтанно, безо всякой предварительной подготовки[1742]. Двенадцатого апреля 1983 года атмосфера в зале была праздничная – Сенат штата Калифорния принял официальное решение о присуждении Фицджеральд специальной награды штата за яркую музыкальную карьеру[1743].

Когда Блэкман впервые оказался у нее дома, она жила уже по адресу Норт-Уиттье-драйв, 908, в Беверли-Хиллз, Этот величественный особняк Элла купила в 1978 году после того, как ее предыдущий дом на Норт-Сьерра-драйв подвергся серии ограблений[1744]. В новом доме в колониальном испанском стиле было два корпуса, общей сложностью в шестьсот квадратных метров жилой площади. Круговой въезд к фасаду обрамляли пальмы, а бассейновый домик за домом был переоборудован в уютное репетиционное помещение. Здесь она жила относительно легко и спокойно – все заботы по управлению и поддержанию хозяйства осуществляла Мэри Джейн Аутуотер из офиса Salle Productions. «Мэри Джейн любила Эллу и готова была все для нее делать», – говорил Блэкман. «Мэри Джейн была для нее не просто частным секретарем, а во многих смыслах компаньоном, подругой», – вспоминал Оскар Питерсон[1745]. «Офис» был, так сказать, профессиональной семьей Фицджеральд, и иногда ее раздражали их чрезмерная забота по охране ее частной жизни. Старинная подруга Мариан Брайс вдруг почувствовала, что ее к Фицджеральд не допускают – по чьему распоряжению, непонятно. Блэкман вспоминал, как Элла ему советовала: «Не говори им, что едешь ко мне»[1746].

Кроме сотрудников Salle Productions у Фицджеральд была и своя обширная разветвленная семья со сложной системой отношений. Сложившееся с молодости ядро в составе самой Фицджеральд, ее тети Вирджинии Уильямс и кузины Джорджианы оставалось неизменным и в поздние годы Эллы. Она купила для Вирджинии дом в Болдуин-Хиллз, районе преуспевающих афроамериканцев в Южном Лос-Анджелесе. Родившаяся в 1943 году Дороти Джонсон – последний неожиданный ребенок Вирджинии – вспоминала «тетушку Эллу»:

«Моя мать, моя сестра и Элла – они были не разлей вода, всегда держались друг друга. Элла за словом в карман не лезла, всегда говорила все, что у нее на уме. Они с матерью часто болтали и смеялись в ее доме, или она приезжала к нам, а потом звонила [своему шоферу] Честеру, чтобы он приехал и отвез ее домой. У матери были все до единой пластинки Эллы»[1747].

Дороти Джонсон принадлежала к другому поколению и часто чувствовала себя одиноко в обществе проживших общую жизнь старших женщин. Джорджиана могла ей сказать: «Не ходи к тете сегодня, она в плохом настроении». О матери она говорила: «Ее ни о чем нельзя было спросить… Леон [старший брат Дороти] о матери вообще ничего не говорил. Так мы были воспитаны. Вся семья была скрытная». К этому времени племянницы Эллы Дженис и Карен, жившие с ней в семидесятые, уже отделились, хотя младшая дочь Элоиз, внучатая племянница Эллы Валери, по-прежнему жила в доме Эллы.

Ни одна семья не застрахована от несчастий, и в жизнь Эллы большая трагедия пришла в конце 1982 года, когда умер ее внучатый племянник, двухлетний сын Карен Гилмор от краткосрочного брака. Карен к тому времени жила уже с другим человеком, и в прессе появились сообщения о жестоком обращении с ребенком – без какой бы то ни было связи с Фицджеральд[1748]. Пит Кавелло и его семья помогали Элле справляться с горем. Вскоре после этого она была на гастролях с трио Джимми Роулза; в основе концертов был материал из ее альбома The Best Is Yet to Come, в том числе классическая песня Билли Холидей God Bless the Child («Боже, благослови этого ребенка») – выражение чувств через музыку[1749]. Пятого марта на пятнадцатом ежегодном фестивале Лайонела Хэмптона в Университете штата Айдахо концерт стал для нее способом отвлечения и утешения. Директору фестиваля и главе джазового образования университета Линну «Док» Скиннеру она сказала: «Не могу вам сказать почему, Док, но я чувствовала, что должна быть здесь». Джазовые музыканты обычно верят в свой дух, который находится с ними в контакте. «Я почувствовала, что дух подтолкнул меня, сказал, что я должна приехать». На затянувшемся далеко за полночь приеме после концерта, как рассказывал Скиннер, «все хотели пожать ей руку», что она и делала до четырех утра. Затем Элла спросила у Скиннера: «Хотите цитату от Фицджеральд, которую вы можете передать своим студентам?» – «Конечно, хочу», – ответил Скиннер. «Вот она: “Никогда не желайте конца фразы”. Подумайте об этом»[1750]. Уже после ее отъезда Скиннер узнала, что по дороге в аэропорт она делилась своей печалью с провожавшими ее студентами.

* * *

Извечно досаждающие вопросы об уходе из музыки казались Элле глупыми и преждевременными, даже когда ей исполнилось 65. Где ей следовало на них отвечать? Уж точно не на борту отправлявшегося из Чикаго самолета авиакомпании Continental Airlines. Эллу пригласили на рекламную акцию первого класса авиалайнера. Все пассажиры престижного салона получили по экземпляру ее нового альбома The Best Is Yet to Come, а Continental также заказала известному художнику Лерою Ниману постер с надписью «Элла в полете». Журнал Jet в контексте рекламной акции опубликовал данные об общем числе проданных пластинок Фицджеральд, удвоившемся с 20 до 40 миллионов, привел несколько стандартных «эллаизмов» и назвал ее любимые телесериалы: «Надежда Райана» (Ryan’s Hope) и «На пороге ночи» (The Edge of Night). Когда самолет приземлился в Денвере, она на трапе спела скетом Lady Is a Tramp под восторженные выкрики встречавших ее поклонников: «Работай!» и «Не останавливайся, Элла!»[1751] Леонарду Фезеру она говорила: «Я должна каждый день чувствовать, что учусь чему-то новому. Иначе застреваешь на месте и ничему не учишься. Новая песня дает новое вдохновение»[1752].

В 1980‐е годы климат для вокального джаза становился все более и более благоприятным. Ветераны Бетти Картер и Сара Воэн почувствовали, что их карьеры вновь пошли на подъем, а молодое поколение артистов – Эл Жерро и Manhattan Transfer – возродили коммерческий потенциал джаз-поп вокала. На церемонии «Грэмми» 23 февраля 1983 Элла вручала Майлсу Дэвису награду за «Лучшее инструментальное джазовое исполнение». На сцену она вышла под стоячую овацию, и к ней присоединились участники Manhattan Transfer, вокального квартета, музыка и стиль которого совершенно явным образом опирались на ее наследие. Вместе они спели полутораминутную версию How High the Moon в сопровождении гитары, фортепиано, контрабаса и ударных. Вокалистка Manhattan Transfer Дженис Сигел в своей аранжировке оставила полный куплет для скет-соло Фицджеральд с гармоническими подпевками группы, что также было встречено стоячей овацией. Сигел, которая познакомилась с Фицджеральд в 1976 году, вспоминала о своем потрясении, когда во время репетиции Элла спросила у них, правильно ли она все делает[1753].

В ответах на вопросы интервьюеров Фицджеральд рассказывала о своих наработках. Например, газете Washington Post она сказала: «Конечно, со временем начинаешь опасаться за свое вибрато и все такое. Но понижая некоторые песни на тон или два, я могу продержаться весь концерт без напряжения. А за последние пару лет я выработала у себя низы, которых раньше никогда не было»[1754]. Но даже все эти доблестные усилия не могли скрыть эрозию голоса. Вот что в рецензии на ее концерт с ансамблем Pablo Jazz Festival, Оскаром Питерсоном и оркестром Каунта Бейси, состоявшийся 25 ноября 1983 года в Avery Fisher Hall, писал влиятельный критик New York Times Стивен Холден:

«Трудно представить себе зрелище более печальное, чем угасание с возрастом великого артиста. А когда этот артист такая легенда, как Элла Фицджеральд, невольно начинаешь понимать, что всё, даже самые лелеемые нами символы долголетия, увы, неизбежно увядает… Нет, мисс Фицджеральд не исчерпала себя как певица. Но многие из самых замечательных и знаменательных примет ее вокального стиля… померкли. А ее чистейшее, безумно прекрасное сопрано обрело широкое прерывистое вибрато»[1755].

На фоне всего этого Гранц, в присущей ему бесцеремонной манере, призывал ее уйти со сцены. Вирджиния Уикс рассказывает, как то ли в 1981, то в 1982 году он делился с ней своим раздражением: «Я сказал Элле: “Деньги тебе не нужны! Деньги тебе больше не нужны!”»[1756]. Уикс говорит, что «душа у нее болела за них обоих»:

«Норман сердился на нее по нескольким причинам… Я думаю, что он уже за несколько лет до этого хотел, чтобы она перестала выступать и записываться, сразу после ее операции на горле. Он понимал, что она заработала достаточно денег, чтобы безбедно жить до конца своих дней. Зачем продолжать? Элле, конечно, было больно все это слышать, она считала, что поет все так же хорошо, и так или иначе хотела продолжать петь»[1757].

Тем не менее в период между 1980 и 1983 годами Гранц продолжал выполнять взятые на себе перед нею обязательства рекорд-продюсера, издав четыре альбома. Альбомы эти возвращали формат прежних успешных проектов, в то же время исследуя новый репертуар или новые аранжировочные решения. Записанный в сентябре 1980 и в марте 1981 года двойной альбом с песнями бразильского композитора Антониу Карлоса Жобина Ella Abraga Jobim содержал девятнадцать номеров, многие из которых уникальны для этого издания и нигде больше не повторялись[1758]. Ее вокал в стиле кабаре поддерживали пленительные аранжировки современного бразильского звучания студийного оркестра из пятнадцати музыкантов с виртуозами из Бразилии, Мексики и Перу, а также джазовыми солистами Джо Пассом, Кларком Терри, Зутом Симсом и Тутсом Тилемансом. Альбом отвечал ее извечному стремлению находить для себя новое, и в интервью 1984 года она говорила: «Мне нравится чувствовать, что я могу пробовать что-то еще. Как на этом бразильском альбоме. Здорово, что можно учиться. Если стоишь на месте, то просто закостеневаешь и стремиться больше не к чему»[1759].

Следующим был записанный в феврале 1982 года альбом стандартов The Best Is Yet to Come, на котором Элла вновь воссоединилась с Нельсоном Риддлом[1760]. Вместо того чтобы сокрушаться об утрате прежнего, знакомого всем по Song Book голоса, она приспособилась к новому и стала полагаться на те самые, открытые ею у себя «низы». Гранцу наскучил привычный формат биг-бенда со струнными, и Риддл собрал необычный по составу ансамбль с четырьмя флейтами, восемью виолончелями и четырьмя валторнами. Он по-прежнему оставался мастером звуковой палитры и открыл Deep Purple виолончелями, по тембру совпадающими с нижним регистром ее голоса. На церемонии 1984 года Фицджеральд получила за The Best Is Yet to Come свою двенадцатую «Грэмми» в категории «Лучшее женское вокальное исполнение». Однако критик Down Beat Джек Соммер комментируя «статичные аранжировки» Риддла написал: «…на мой вкус, альбом слишком прилизанный и гладкий»[1761].

Воспоминания Риддла о процессе записи противоречат общепринятому представлению о Фицджеральд как послушной исполнительнице воли Гранца и проводника его вкуса:

«В том, что касается выбора песен, Норман приносил свой список того, что он хотел видеть на альбоме, а Элла приносила свой список того, что она хотела петь. Они садились – у него в офисе или у нее дома – и начинали отбор. Норман был так же часто недоволен ее выбором, как и она была недовольна его предпочтениями. Если мне доводилось при этом присутствовать, было ужасно забавно наблюдать за этой “торговлей”. Но при всех спорах и разногласиях было очевидно, с каким уважением и любовью они относятся друг к другу»[1762].

В 1983 году она сказала своему старинному другу Леонарду Фезеру, что «у Гранца есть вспыльчивость», с которой она «научилась жить». «Идея состояла в том, – объясняла она, – что он ведет за меня все разговоры, а я пою. Мне так было нужно. Мы могли разругаться и неделями друг с другом не разговаривать, и он мне посылал сообщения через третьих лиц. Но теперь я принимаю его таким, какой он есть, и я точно так же могу сказать все, что думаю. Мы теперь как семья»[1763].

В марте 1983 года перед Эллой и Норманом в студии стояла куда более простая задача: записать ее с Джо Пассом для их третьего дуэтного альбома Speak Love, и до сегодняшнего дня остающегося одним из наименее известных ее проектов[1764]. Она внесла в свой репертуар четыре новые песни, в том числе классическую мелодию Курта Вайля Speak Low, Blue and Sentimental Каунта Бейси и At Last, фирменный ритм-энд-блюз хит Этты Джеймс. The Thrill Is Gone стала демонстрацией виртуозности, на которую Фицджеральд и Пасс вдохновляли друг друга. В аранжировке оригинальная сентиментальная песня 1931 года перетекала в минорный блюз того же названия, увековеченный Би Би Кингом в 1969 году.

Следующим проектом на Pablo стал записанный 23 мая 1983 года альбом песен Джорджа Гершвина Nice Work If You Can Get It с Андре Превином за роялем и датчанином Нильс-Хеннингом Орстедом Педерсоном на контрабасе[1765]. Этот альбом неизбежно сравнивали с уже ставшим классическим альбомом гершвиновских песен из серии Song Book. Гранц принес еще не изданную запись Айре Гершвину, и присутствовавший при этой сцене пианист и вокалист Майкл Файнстайн, пропагандист концепции Great American Songbook, вспоминал, что Айра «изобразил» одобрение: «Айра знал, что, если он даст Гранцу понять, что запись ему не нравится, альбом может не выйти». Для Файстайна, как и для других, «голос Эллы потерял прежний блеск, и по той или иной причине запись не сложилась»[1766]. Британский джазовый критик Деррик Стюарт-Бакстер отозвался об альбоме проникновенно-чувственно: «Немного у меня в жизни было моментов, когда я был настолько готов расплакаться, как при первом прослушивании этой пластинки. Старая, старая женщина, которой почти что нечего нам больше предложить, кроме огромного сердца и выдающегося мастерства. Увы, время настигло и ее, и больше у нее, бедняжки, ничего не осталось. Каждый такт, который она поет, дается ей с усилием – это просто больно слышать. Но никакие блага на свете не заставят меня отказаться от этой пластинки»[1767].

За пределами студии концертная жизнь по-прежнему предоставляла Фицджеральд широкие возможности. Гранц понимал, что у концертной публики «сложилось восприятие Эллы, во многих случаях совершенно не связанное с ее пластинками»[1768]. Также за пределами студии оставалась ее многогранная гражданская активность. В 1983 году Джим Блэкман спросил у нее, как она, по убеждениям либерал и демократ, может петь для президента Рейгана. «Элла поставила меня на место, – рассказывает Блэкман. – “Не имеет значения, кто президент, – сказала она. – Для меня всегда честь петь в Белом доме”»[1769]. Фицджеральд продолжала принимать участие в многочисленных благотворительных акциях. Как объясняла Фиби Джекобс: «Она считала так: “Если я им нужна, я там буду”. Кто бы ни позвонил. Что-то происходило в госпитале для ветеранов, она туда ехала»[1770]. В Лос-Анджелесе ее благотворительная деятельность была сосредоточена главным образом вокруг организации «Соседи Уоттса», которая провела в ее честь благотворительный концерт в 1986 году. Двадцать первого марта 1984 года на торжественном приеме ей вручили премию Уитни Янга «За выдающийся вклад в дело улучшения расового равенства» афроамериканской правозащитной организации Urban League, лидером которой был Янг. Она стала первой женщиной, удостоенной этой награды за одиннадцатилетнюю историю организации. Ее предшественниками в числе лауреатов были Сэмми Дэвис-младший, актер и певец, основатель фирмы Motown Берри Горди и актер Сидней Пуатье. Собравшееся в зале новое поколение голливудских звезд танцевало под музыку оркестра Каунта Бейси. Это было, по всей видимости, последнее выступление Бейси – через месяц он умер[1771]. Газета Los Angeles Sentinel посвятила приему роскошный фоторепортаж на весь разворот[1772]. «Награды от коллег вдохновляют, заставляют работать больше и лучше», – сказала Элла[1773].

Профессиональная жизнь Фицджеральд проходила теперь в основном в легкодостижимых для нее местах: роскошном административном центре округа Марин в калифорнийском Сан-Рафаэле, построенном знаменитым архитектором Фрэнком Ллойдом Райтом, крытом амфитеатре студии Universal в Голливуде или в концертном зале легендарной винокурни Paul Masson в Саратоге. Двенадцатого апреля 1985 года во время благотворительного концерта в фонд женской больницы Faulkner Hospital в Бостоне Элла оступилась и упала. Обратив случившееся в шутку, она продолжила петь лежа и закончила песню. Ее вывели за кулисы, где она быстро оправилась и вернулась на сцену, чтобы закончить концерт, заработав тем самым специальную фотографию информационного агентства AP[1774]. Причиной падения было объявлено растяжение лодыжки. Летом Элла отправилась в Европу, чтобы выступить в Париже, Стокгольме, Риме, Лондоне и на Джазовом фестивале Северного моря (North Sea Jazz Festival) в Гааге.

В августе здоровье Эллы значительно ухудшилось. Через несколько дней после концерта в открытом театре Wolf Trap под Вашингтоном она оказалась в больнице из-за «нехватки дыхания» и «жидкости в легких»[1775]. В показанном через некоторое время по телеканалу PBS концерте никаких признаков будущей проблемы у нее заметно не было. В рецензии на телепрограмму критик New York Times Джон Парелес написал, что «в каждой песне она действует отчаянно смело»:

«Сдержанно щелкая пальцами, она проносится по ритму, перескакивает с регистра на регистр, преобразуя свой голос то в трубу Луи Армстронга (на Lucky So and So), то в мелодичный барабанный перестук (в скете на A Night in Tunisia). Она легка и игрива на Too Close for Comfort, сентиментальна на They Can’t Take That Away from Me и громогласна на Lullaby of Birdland… Некоторые погрешности – лишь свидетельство того, что она по-прежнему спонтанна и изобретательна»[1776].

Сама Элла большого значения инциденту не придала, несмотря на поставленный ей серьезный диагноз сердечной недостаточности. Она похудела и стала выглядеть не просто старше, но уже сильно постаревшей хрупкой женщиной.

Уже в сентябре она вновь была на сцене перед четырнадцатью тысячами зрителей Hollywood Bowl, где не пела уже двенадцать лет. В сопровождении своего трио и оркестра Нельсона Риддла в составе 35 музыкантов она, как написал Леонард Фезер, «излучала здоровье, вполне соответствовавшее ее прекрасному настроению». Он, правда, добавил, что ее неуверенное вибрато «звучало достаточно тревожно для давних поклонников»[1777].

Со временем язык критиков становился все менее и менее дипломатичным, хотя некоторые по-прежнему находили достойные восхищения новые проявления ее мастерства. В рецензии на июньский 1986 года концерт в Avery Fisher Hall Джон Уилсон выделил God Bless the Child: «Чувственность и нюансировка ее интерпретации этой трогательной песни сильно отличалась и от обычных граней ее вокала, и в такой же степени от классической версии мисс Холидей. Сам факт исполнения ею этой песни – вызов особого рода для мисс Фицджеральд, и она вышла из ситуации достойным, пусть и неброским триумфатором»[1778].

В 1986 году Фицджеральд стала героем получасового документального телефильма «Элла об Элле. Личный портрет» (Ella on Ella: A Personal Portrait) в серии программ, выходящих под эгидой основанного в 1970 году афроамериканского женского журнала Essence, о звездных персонах. Под руководством редактора Сюзан Тейлор журнал значительно расширил свою читательскую аудиторию, выйдя на черный средний класс и запустив в 1984 году свою синдицированную телесерию[1779]. Элла делилась своей историей с новым поколением, и Куинси Джонс, утверждая вокальный джаз как часть корневой джазовой традиции, сказал: «Элла – продолжение того, чем джаз был с самого начала. Джаз вырос из вокала. Он вырос из инструментов, пытавшихся подражать черной вокальной музыке. И Элла вернула его к истокам»[1780]. При таком признании и такой славе какая может быть речь об уходе из музыки? В июле 1986 года в интервью Washington Post она говорила, что снизила темп «чтобы знать, что происходит в моем доме», и добавила: «Будет стыдно, если я выйду на сцену и почувствую, что голос меня подводит. Тогда я уйду. В этом-то и прелесть той ситуации, в которой я нахожусь сейчас – у меня есть возможность продолжать. Я не вяжу, не вышиваю. Я люблю петь. Я люблю людей. Я такая, какая есть»[1781].

Шестнадцатого июля она пела в Artpark, уникальном концертном пространстве в городе Льюистон, штат Нью-Йорк, недалеко от Ниагарского водопада. «На концерте ей чуть-чуть не хватало дыхания, – вспоминал ее барабанщик Грег Филд. – А на следующее утро я стоял в вестибюле отеля, оформлял выезд, и вдруг открываются двери лифта, и Элла просто падает в руки Пита Кавелло со словами: «Не могу дышать!»[1782] Девятнадцатого августа она легла в больницу Синай-Седарского медицинского центра в Лос-Анджелесе, и 3 сентября ей сделали операцию пятикратного аортокоронарного шунтирования. После инцидента в Ниагаре агентства AP и UPI выпускали регулярные бюллетени о состоянии ее здоровья, основанные на пресс-релизах Синай-Седарского центра или офиса Salle Productions[1783].

На следующий год Элла говорила Леонарду Фезеру: «Забавно, когда я пришла в себя, я думала, что плавала на корабле. Говорила людям, какое это было ужасное плавание. А они только смеялись надо мной. Зато теперь я знаю все мыльные оперы»[1784]. В ее ближайшем кругу все были уверены, что это конец ее музыкальной карьеры. Salle Productions отменила все назначенные концерты и прервала контракты с ее сайдменами[1785]. Как она будет жить после необходимых нескольких месяцев выздоровления, сказать не мог никто. Кроме нее самой.