В течение нескольких месяцев после операции Элла могла только отдыхать, смотреть мыльные оперы на стареньком телевизоре у себя в спальне и слушать других певцов. «Дома у меня полно всевозможных пластинок, – говорила она в интервью. – Мне нравится этот молодой парень, который сильно похудел, – Лютер Вандросс. И девушка, у которой вышел новый альбом, – Уитни Хьюстон. Много новых хороших артистов»[1786].

В апреле 1987 года о своем процессе выздоровления она рассказывала Леонарду Фезеру:

«Почти все время мне нужно держать ноги поднятыми. От самой этой позы можно сойти с ума, ну и к тому же ты понимаешь, что делать тебе ничего нельзя. От скуки дуреешь и только и думаешь: “Бог мой, смогу ли я теперь петь?” Да и чувствовала я себя паршиво. Наконец, врач сказал: “Почему бы вам не начать репетировать?” С этого и пошло. Когда Пол [Смит] первый раз сказал, что мы можем возобновить репетиции, я была ужасно рада»[1787].

Если ей и нужно было заверение в силе своего голоса, случай во время первых репетиций его предоставил. Она пела Take the ‘A’ Train в своем репетиционном домике, и на высоких нотах в кухне завелась пожарная сирена. Сначала все решили, что звук идет откуда-то с улицы, но через несколько минут в дверь позвонили, и, открыв ее, Пол Смит увидел на пороге пожарную бригаду Беверли-Хиллз. «Было жутко смешно, – пересказало реакцию Эллы в своем сообщении агентство Associated Press. – Я говорю: что это, Memorex или пожарная тревога?»[1788],[1789]

Двадцать первого марта 1987 года Фицджеральд начала осторожное возвращение на сцену – с концерта недалеко от дома, в колледже El Camino в калифорнийском Торренсе. Ее сет включал шестнадцать стандартов, но она осталась недовольна. «После концерта Элла подошла ко мне, – вспоминал Джим Блэкман, – и говорит: “Жалеешь, наверное, что пришел сюда”. По приему это было, наверное, худшее выступление Эллы из всех, которые я видел. Публика была ужасная: вялые аплодисменты, явно недостаточные, чтобы взбодрить ее и заставить реагировать»[1790].

По-настоящему возвращение Эллы на сцену летом 1987 года началось 24 июня с триумфального – необычайно длинного, 22 песни – концерта в нью-йоркском Avery Fisher Hall в рамках проводимого Джорджем Вейном JVC Jazz Festival. Эрни Сантасуоссо в газете Boston Globe назвал ее выступление «потрясающим возвращением» и «главным событием» фестиваля:

«Восторг заполненного до отказа зала стал для Фицджеральд всплеском адреналина, и случившаяся трансформация была решительно обнадеживающей. Между накатывающимися из зала волнами оваций она остановилась и сказала: “Вы – единственное лечение, которое мне нужно”. Первые четыре номера были всего лишь разогревом, после чего она во весь опор пустилась в It’s All Right with Me, прозвучавшей [благодаря своему названию – «Со мной все в порядке»] как личное заявление. После зажигательной версии In a Mellow Tone Фицджеральд уверенно спела пару самб: Agua de Beber и One Note Samba и выдала безудержный скет на Manteca. В сопровождении Пасса она спела полдюжины стандартов, а кульминацией ее триумфального возвращения в Манхэттен стал вокализ-скет на Flyin’ Home. Особенно бурную реакцию зала вызвала исполненная на бис Mack the Knife»[1791].

Пятого июля на закрытии монреальского Международного джаз-фестиваля (Festival International de Jazz de Montréal) Фицджеральд пела перед заполненным до отказа залом на три тысячи мест. Долголетие и богатство репертуара позволили ей превратить свои концерты в чествование вокального джаза. «Это шоу стало стремительным курсом изучения истории джаза», – написала рецензентка, упомянув авторов исполнявшихся композиций: Гершвина, Роджерса, Дюка Эллингтона и Диззи Гиллеспи[1792].

* * *

В конце 1980‐х и в начале 1990‐х интенсивность выступлений Эллы заметно снизилась и составляла от семи до пятнадцати концертов в год. «В последние годы ее преследуют проблемы со здоровьем» – гласила подпись под подборкой ее фотографий в сентябре 1987 года[1793]. Но притягательность ее для публики нисколько не стала меньше. Кроме излюбленных залов в отелях Сан-Франциско и Торонто и разрозненных появлений в университетах с 1988 по 1992 год она регулярно выступала в Hollywood Bowl и без труда собирала аншлаги в самых больших залах. Выступления в нью-йоркском Radio City Music Hall с 1988 по 1992 год неизменно попадали в составляемый журналом Billboard список самых коммерчески успешных концертов по всей стране. В списках этих почти не было женщин и афроамериканских артистов, и Элла была единственным в них джазовым вокалистом, но тем не менее по уровню кассовых сборов она стояла в одном ряду с Эриком Клэптоном, Брайаном Адамсом, Pet Shop Boys и Bon Jovi – незаурядное достижение[1794].

Восьмидесятые годы в истории джаза нередко характеризуются как эра «неоклассицизма» – время, когда музыканты исследовали и использовали достижения прошлого как источник для музыки настоящего. Фицджеральд – живая энциклопедия джазовой практики и репертуара – оттачивала свое наследие и сохраняла популярность и влияние, когда новое поколение музыкантов и слушателей стремилось понять и усвоить заложенную ею традицию вокального джаза. Но в то же время влияние ее выступлений теперь в гораздо большей степени зависело от ее вокального мужества. В последние годы жизни Эллы публика особо ценила спонтанность и радостное возбуждение ее скета. В репортаже о концерте в Карнеги-холле 24 июня 1988 года корреспондент агентства AP писал, что публика «по большей части состояла из людей двадцати-тридцатилетних. Время от времени вспыхивали спонтанные стоячие овации и восторженные возгласы на особо ярких скет-моментах, рычащих подражаниях Луи Армстронгу и триумфально высоких нотах»[1795].

«Ей семьдесят, а кажется, что семнадцать», – такими словами начал Стив Зипай свою обстоятельную рецензию на ее концерт в Radio City Music Hall 11 февраля 1989 года.

«Мальчики, девочки, – обратилась она к залу. – Здесь я дома. Я постараюсь дать вам всего понемногу. Единственное, что я не делаю, – это рэп. Но разок я попробую все!»

«И она таки попробовала», – писал Зипай[1796].

Подобная виртуозность редко попадала в поле зрения широкой американской публики, к тому времени воспринимающей Эллу – если на нее вообще обращали внимание – как стареющий символ джаза прошлого. Время от времени, правда, телевидение своей мощью напоминало всем, что Элла Фицджеральд все еще живая и актуальная артистка. Шестнадцатого января 1988 года она произвела сильное впечатление на ежегодной церемонии премии Image, присуждаемой Национальной ассоциацией содействия прогрессу цветного населения (NAACP) за достижения в области кино, телевидения, театра, музыки и литературы. Она стала первым лауреатом премии в номинации «За достижения всей жизни». После того как певцы Нэнси Уилсон и Эл Жерро спели вдвоем A-Tisket A-Tasket, на сцену под стоячую овацию вывели маленькую старушку. Но чем больше она говорила, тем моложе она казалась:

«Для меня это огромная честь. Огромная радость быть здесь вместе со всеми собравшимися в этом зале талантами. Вы гордитесь ими? Я точно горжусь! [Аплодисменты]… Спасибо вам, я очень горда быть в одном ряду со всей этой замечательной молодежью. Отставать я не собираюсь, я учусь петь рэп! Меня попросили вам что-нибудь спеть – это единственное, что я умею делать. Но с бендом этим я не репетировала»[1797].

После чего она спела классическую песню Стиви Уандера You Are the Sunshine of My Life: воспроизведя стиль соул, добавив в него скет и постукивая во время проигрыша рукой по трибуне, пока телекамеры запечатлевали эмоциональную реакцию звездной публики.

В зале была и получившая в тот вечер премию NAACP «Артист года» ее давняя подруга Дион Уорвик со своей племянницей Уитни Хьюстон. Элла и Хьюстон познакомились на церемонии «Грэмми» в середине восьмидесятых. Обстоятельства их знакомства описала присутствовавшая при этом дочь Пита Кавелло Кэти: «Уитни подошла ко мне и, приняв меня за племянницу Эллы, говорит: “Я хочу стать, как твоя тетя”. Я и понятия тогда не имела, кто она такая. А Элла подходит и говорит: “Настанет день, и она будет настоящей звездой. А мы, леди [Элла и Дион], будем ее учить, потому что эта девушка – большой талант”»[1798].

Шестого октября 1989 года Фицджеральд выступала в Париже на Le Gala du Siècle, торжественном праздновании 100‐летнего юбилея знаменитого кабаре «Мулен Руж» на Монмартре. В программе вместе с французскими звездами Шарлем Азнавуром и Шарлем Трене принимали участие и американцы – Дональд О’Коннор, Лорен Бэколл и Микки Руни. Фицджеральд и Рэй Чарльз, представляя афроамериканцев, дуэтом спели постепенно убыстрявшийся к концу блюз Route 66. «Давай, Элла, давай! Я люблю тебя!» – подбадривал ее Чарльз в показанной по телевидению специальной телепрограмме[1799].

Менее уверенно Фицджеральд выглядела в другой телепрограмме – транслировавшемся 13 ноября 1989 года двухчасовом трибьюте Сэмми Дэвиса – младшего в поддержку United Negro College Fund – организации, предоставляющей стипендии студентам-афроамериканцам. Выйдя на сцену в самом конце программы, поддерживаемая с одной стороны Майклом Джексоном, с другой Эдди Мёрфи, она выглядела элегантно, но спетая ею Too Close for Comfort прозвучала невыразительно[1800]. У себя в артистической она устало поприветствовала открывавшего программу Фрэнка Синатру, но от контактов с другими поджидавшими ее артистами уклонилась. Получив у Майкла Джексона автограф для своих племянниц, она уехала, не дождавшись общей групповой фотографии и оставив Джима Блэкмана собирать тарелки с выставленной в артистической едой, чтобы поужинать дома[1801].

На 32‐й церемонии «Грэмми» 21 февраля 1990 года она вместе с Натали Коул вручала награду за «Альбом года» Бонни Райт. Элла знала Натали с ее детства, и в этот же вечер отец Натали – Нэт Кинг Коул был посмертно удостоен «Грэмми» за достижения всей жизни. Вместе с Натали они на скорую руку исполнили полуминутную версию хита Нэта Коула 1943 года Straighten Up and Fly Right, которую сама Элла пела в 1961 году[1802].

* * *

Борьба с диабетом, которую вела Фицджеральд, от публики оставалась скрытой. Неясно, когда ей впервые поставили диагноз, который в афроамериканском просторечии называют просто «сахар», но Арли Смолл упоминала «пограничный» диабет еще в начале семидесятых, и сама Элла говорила о нем в 1987 году Леонарду Фезеру. Побочные эффекты диабета второго типа наблюдались у нее с начала 1970‐х годов, когда впервые появились проблемы со зрением. В восьмидесятые годы болезнь привела к проблемам с сердцем и кровообращением, а в девяностые – к заболеванию почек, для поддержания работы которых она была на диализе.

В августе 1987 года ей ампутировали палец ноги[1803]. По сравнению с коронарным шунтированием операция казалась незначительной, но она повышала риск падения, и перед концертами сцену для Эллы размечали белой лентой. В июле 1989 года она упала на деревянное покрытие авансцены Hollywood Bowl. Несколько тысяч зрителей ахнули от испуга – в их числе был и Джеймс Стандифер, чернокожий профессор музыки из Университета штата Мичиган. Когда на следующий год Фицджеральд выступала в кампусе университета в Анн-Арборе, Стандифер в интервью с нею вспомнил этот инцидент и реакцию на него публики:

Стандифер. Передо мной сидела женщина, которая, когда вы упали, в ужасе воскликнула «О бог мой!» – и чуть не потеряла сознание. К ней вызвали врача и обмахивали веерами, знаете, как это делают в черных церквях. Ну и вечерок был! Но вы… Вы ведь вернулись после этого на сцену и продолжили петь. То есть как?..

ЭФ. Да, было забавно. Вокруг меня собрался целый консилиум: мой кардиолог, мой ортопед, мой общий врач – они все сидели во время концерта в первом ряду. Мне показали, как нужно сидеть на табурете, а не стоять на ногах все два с половиной часа концерта.

Стандифер. Я бы на вашем месте жутко нервничал. Это так не похоже на Эллу – петь сидя. Вы столько лет дарили любовь стране, не побоюсь даже показаться немного эгоистичным – черным людям тоже. Дочка моя во всяком случае так считает. Знаете, она мне говорит: «Папа, я хочу быть как Элла Фицджеральд». На каждый ваш концерт я беру ее с собой… Да, подарили нам всем много любви. Может быть, дальше больше, чем получили взамен.

ЭФ. О нет! Я так не считаю… Я бы не смогла работать, если бы не чувствовала, как это важно для публики[1804].

Каждый концерт теперь для нее был вызовом. Сколько шагов до сцены? Удастся ли с комфортом усесться на этом неудобном барном табурете?

Она также страдала от потери памяти. На репетиции перед концертом с Симфоническим оркестром Сан-Франциско 3 августа 1989 года пианисту Майку Уоффорду пришлось наигрывать мелодию Blue Moon в тщетной попытке подстегнуть ее память. «Ладно, брось!» – с досадой сказала она. На самом концерте, впрочем, все вспомнила и спела прекрасно[1805].

С этим же оркестром она выступала и через год, и дирижер Эндрю Масси вспоминал:

«К этому времени она уже сильно мучилась от диабета и с трудом могла ходить. Чтобы преодолеть пару ступенек и подняться на сцену, ей приходилось опираться мне на руку. Трехтысячный зал был, конечно, полон людьми, купившими совсем не дешевые билеты и с волнением ждавшими встречи с нею. Мгновенный взрыв аплодисментов и восторженных возгласов, когда с нею об руку мы вышли на сцену, встречал, конечно, не меня, но у меня на глаза навернулись слезы… Пару раз она была не совсем уверена, какая песня будет следующей, даже когда уже заиграло вступление, и мне приходилось наклоняться к ней и тихонечко шептать название. Но пела она так же прекрасно, как всегда… За кулисами к ней в артистическую пришли музыканты оркестра выразить ей свое искреннее восхищение, но она была воплощенная скромность: “Не могу поверить, что музыканты такого великолепного оркестра так добры ко мне”. Мы зато легко в это могли поверить!»[1806]

* * *

Значительно сократилось количество не только концертов, но и записей. Однако в 1988 году в результате изысканий в архивах фирмы Verve миру вновь была явлена молодая Элла Фицджеральд. Раскопанный там историком джаза Филом Шаапом концерт в Риме, записанный 25 апреля 1958 года, был издан под названием Ella in Rome: The Birthday Concert и быстро взлетел на вершину списка джазовых бестселлеров[1807]. «Какой-то парень нашел мою старую запись, и я теперь номер один в чартах», – говорила Фицджеральд молодой аудитории Карнеги-холла в июне. Перед концертом Шаап дал ей послушать запись. «Элла была на сто процентов уверена, что пластинка станет толчком к возрождению ее карьеры, – говорил он. – Она согласилась со мной, что на этой записи было самое лучшее исполнение [I Loves You] Porgy. Она был просто в восторге!»[1808]

Чувствуя себя полностью выздоровевшей и стремясь наверстать упущенное в результате трехлетнего студийного простоя, Фицджеральд решила бросить вызов и себе, и Гранцу и в марте 1989 года в Лос-Анджелесе взялась за запись альбома All That Jazz, которому суждено будет стать их последней совместной работой[1809]. Джазовый критик Джон Макдоно попросил разрешения присутствовать в студии на записи, но Гранц ему отказал. «Мне очень жаль, – писал он Макдоно. – Но это первая ее запись за длительное время, она чувствует себя не очень уверено, и нам трудно сказать, как все пойдет. Она предпочла бы, чтобы в студии посторонних не было»[1810]. И хотя Гранц уже некоторое время призывал Эллу уйти из музыки, он тем не менее нашел для увядающего голоса обрамление, которое позволяло вывести на передний план музыкальную личность. Он привлек на запись музыкантов самого высокого уровня, а подбор песен был сочетанием нового материала, стандартов, которые Элла не записывала десятилетиями, и нескольких номеров с автобиографическим подтекстом. Автором The Jersey Bounce был Тайни Брэдшоу, бенд-лидер, с оркестром которого она пела в Harlem Opera House в 1935 году. Балладу My Last Affair Элла записала для Decca еще в 1936 году, и тогда ее версия конкурировала с записями песни ее сестер по свингу Билли Холидей и Милдред Бэйли. Little Jazz стала бессловесным скет-трибьютом умершему за месяц до записи трубачу Рою Элдриджу. Just When We’re Falling in Love была переработкой классической боп-мелодии Robbin’s Nest, текст на которую Джон Хендрикс написал еще в 1952 году. Фицджеральд пела Robbin’s Nest в 1949 году со своим мужем Рэем Брауном, который сорок лет спустя воссоединился с нею на запись All That Jazz.

Впервые работавший с Эллой в студии пианист Майк Уоффорд вспоминал:

«Рэй Браун практически командовал всеми, и она позволяла ему делать то, что он считает нужным. А он парень довольно жесткий. Он прекрасно умел делать устные аранжировки. Этот альбом нельзя назвать лучшим в дискографии Эллы, сила и диапазон ее голоса были уже не те, но он, мне кажется, вполне сопоставим с ее лучшими записями. Ей не нужно было соревноваться с прежней Эллой. Она просто получала удовольствие от работы со старыми друзьями – Гарри Суитсом Эдисоном, Бенни Картером, Элом Греем. Был вроде как джем-сейшн, превратившийся в пластинку. Так оно и было»[1811].

Рецензенты отметили неизбежные с возрастом потери, но оценили и обретенную мудрость. Кен Франклинг из агентства UPI писал: «Голосовые связки уже, конечно, не те, какими великолепная Элла Фицджеральд обладала в пору своего расцвета, но царствующая королева джазового вокала по-прежнему умеет свинговать»[1812]. Однако Майкл Ульман из Boston Globe счел ее голос вялым, нашел несколько фальшивых нот и в целом назвал альбом «неубедительным», несмотря на блестящий аккомпанемент[1813]. В январе 1992‐го Фицджеральд вернулась в студию и записала несколько треков, которые так и остались неизданными – качеством своего голоса она была недовольна.

Неоднозначные рецензии не помешали All That Jazz получить в 1990 году «Грэмми» в категории «Лучшее женское вокальное джазовое исполнение»[1814].

В том же году многочисленных наград, в том числе в категории «Альбом года», был удостоен CD Куинси Джонса Back on the Block — многочастная оратория, отражающая историю стилистической эволюции автора и отстаивающая идею единства и преемственности различных жанров и стилей афроамериканской музыки. Наряду с инструментальными и вокальными голосами Майлса Дэвиса, Диззи Гиллеспи и Сары Воэн Джонс вплел скет Эллы в рэп-часть своей композиции Jazz Corner of the World и в свою изобретательную аранжировку Birdland джаз-фьюжн стандарта клавишника Джо Завинула. Одним из самых радостных моментов в записи альбома, говорил Джонс, была возможность вернуться к собственным корням: «Я записывался с Эллой тридцать лет назад и теперь будто вернулся домой в большую семью»[1815].

Двенадцатого февраля 1990 года в нью-йоркском Avery Fisher Hall прошло грандиозное – самое большое при ее жизни – трехчасовое чествование Эллы Фицджеральд. Название концерта – «Сердца для Эллы» – было связано с тем, что он был благотворительной акцией в фонд Американской кардиологической ассоциации. «Я хотела, чтобы Элла знала – мы о ней не забыли», – говорила продюсер концерта Эдит Кигген. В качестве музыкального руководителя проекта Кигген привлекла 82‐летнего Бенни Картера, который собрал на сцене «оркестр мечты». Новаторским решением Картера было привлечение Билли Байерса для оркестровки классической импровизации Фицджеральд 1947 года Lady Be Good – образца музыкального совершенства и логики.

«Когда на этой пластинке она переходит к импровизации, все, что следует за первым куплетом, – это композиция», – объяснял Картер в интервью газете Newsday[1816]. Кигген настояла, чтобы на «на сцене не было других певиц», подчеркивая таким образом тот долгий и уникальный путь, который Фицджеральд прошла по дороге к признанию себя джазовым музыкантом. «Вся идея концерта, – добавила Кигген, – состояла не столько в вокале, сколько в музыке». Блестящим ходом с ее стороны было приглашение в качестве ведущего Ицхака Перлмана, знаменитого классического скрипача с джазовым опытом. Соведущей была Лена Хорн – известная певица, из почтения к Фицджеральд петь отказавшаяся[1817]. Среди участников концерта были Кэб Кэллоуэй, Мелисса Манчестер, Manhattan Transfer и Бобби Макферрин.

Сама Фицджеральд вышла на сцену в финале. «Если ей нужно будет, чтобы я ее вынес, я вынесу», – говорил Диззи Гиллеспи[1818]. Она спела Honeysuckle Rose, затем на Lady Be Good перекидывалась фразами с Джо Уильямсом и Кларком Терри. «Фицджеральд повернулась к прошлому, – писал критик Chicago Tribune, – ее вокальные ходы были так же свежи, радостны и изобретательны, как и шестьдесят лет назад»[1819]. Рецензенты напряженно рыскали по словарям в поисках превосходных степеней сравнения – Леонард Фезер, в частности, писал об «овациях, граничащих с левитацией»[1820]. По дороге в аэропорт, чтобы лететь обратно в Лос-Анджелес, Элла говорила ехавшим вместе с нею племянницам Дженис и Карен о своей благодарности за то музыкальное признание, которое ей оказали «музыканты» – то есть инструменталисты. Предыдущую награду от Американского общества вокалистов она восприняла спокойно, как должное, но, как вспоминал Джим Блэкман, «все время думала о музыкантах, которые слетелись со всей страны, чтобы играть в оркестре на концерте в ее честь. «Где бы я была без них, без музыкантов, я с ними росла и прошла всю жизнь»[1821].

Через три недели Фицджеральд отправилась в один из последних туров по Европе. В марте 1990 года в Лондоне она провела три аншлаговых концерта в Royal Albert Hall и приняла участие в запуске Jazz FM, позиционирующей себя как «первая джазовая радиостанция в Британии». Проведенный по заказу новой станции маркетинговый опрос выявил, что 60 процентов британцев джаз не любят, но в отношении Эллы, Билли Холидей, Джорджа Бенсона и Нэта Кинг Коула процент одобрения был значительно выше. «Надеюсь, что обычная джазовая публика наберется терпения», – говорил один из руководителей станции, подразумевая, что музыка Фицджеральд была уступкой более коммерческим вкусам[1822].

Аналогичное снисходительное отношение проявилось и в телевизионном ток-шоу Майкла Аспела. Спев It’s All Right with Me Коула Портера, Элла села в кресло для интервью, и разговор зашел о телесериалах. Она сказала, что хотела бы спеть песню из «Соседей», популярной австралийской мыльной оперы. Аспел удивленно вскинул брови, услышав проявление столь низкопробного, по его мнению, вкуса, и с некоторой издевкой напел мелодию. Фицджеральд, однако, не сдавалась; отвернувшись от ведущего, она обратилась к публике в телестудии: «Это красивая песня, – сказала она. – Но главное в ней текст: у вас есть сосед, вы любите друг друга и делитесь с ним всем. Именно поэтому мне нравится песня. Я думаю, нам всем следует так быть – соседями, делиться друг с другом и любить друг друга». Затем она вновь вернулась к микрофону и спела A House Is Not a Home Берта Бакарака и Хэла Дэвида[1823].

Для лондонского таблоида Evening Standard интервью у Фицджеральд брала Кэролайн Филипс, освещающая жизнь знаменитостей журналистка, известная своими откровенными, острыми и иногда даже насмешливыми портретами своих героев. Фицджеральд она охарактеризовала как «мудрую душу, добрую и спокойную», человека «неудержимого», но в то же время обладающего «самоиронией» и стоящего на охране своей частной жизни, что десятилетиями ставило в тупик ее американских интервьюеров: «Есть совершенно явственное ощущение, что леди эта – женщина по-настоящему деликатная, что она может легко обидеться и просто замолчать, и ничего кроме показной учтивости вы от нее добьетесь»[1824].

Во время интервью с Клэнси Сигалом из газеты Observer Элла даже попрыгала на одной ноге, чтобы продемонстрировать чувство равновесия. Но было там и другое утверждение. «Она человек консервативный», – написал Сигал. В нечастый для нее момент откровенности она упрекнула молодое поколение, назвав его испорченным и невнимательным[1825].

В Royal Albert Hall Элла выступала с сохранившим свое название после смерти основателя оркестром Каунта Бейси, которым теперь руководил саксофонист Фрэнк Фостер. Газета Financial Times в своей рецензии писала: «Пожилая леди осторожно уселась на свой табурет и близорукими глазами осмотрела огромный зал. Публика готова была придержать критику из уважения к прошлому и вдруг оказалась совершенно потрясена. Элла Фицджеральд, в свои 72 года, ринулась в Too Close for Comfort с энергией и темпераментом истребителя “Спитфайр”»[1826].

Через два месяца она вновь была в Европе с Джо Пассом и трио Майка Уоффорда. Концерты были в самых престижных залах, некоторые из них транслировались по радио и телевидению. Концерт в Мюнхене передавался в прямом эфире по телевидению, и в вокальном джеме на A Night in Tunisia Элла звучала невероятно живо и осталась собой довольна.

«Каждый концерт – как встреча с прошлым», – писал немецкий джазовый критик Ханс Руланд, сделавший двухчасовую ретроспективу о Фицджеральд для своей радиопрограммы Jazz Welle («Джазовая волна»). Он упомянул ее очки с толстыми стеклами, ее «маленькие шажки» и признался, что был «очевидно потрясен ее состоянием». Невероятно, но она позвонила ему со словами благодарности и спросила, что она может для него сделать.

На следующий день они встретились у нее в отеле:

«Она была рада возможности говорить с человеком, знающим и любящим ее мир. Очень быстро стало очевидно, насколько одиноким может чувствовать себя обожаемый миллионами человек. И насколько зависимы звезды от своей публики. Она хотела и была готова выходить на сцену каждый день, но врачи предписали ей по меньшей мере пятидневные перерывы между концертами. Для нее это означает пятидневное пустое ожидание в гостиничном номере. Сопровождающие ее музыканты такую роскошь позволить себе не могут, берутся в промежутках между концертами за любую другую работу и присоединяются к ней лишь в вечер очередного выступления»[1827].

Еще больше внимания приезд Фицджеральд привлек во Франции, где она воспринималась как символ не только индивидуального художественного мастерства, но и всей афроамериканской музыки. В 1987 году популярная французская певица Франс Галль издала сингл с песней французского сонграйтера Мишеля Берже Ella, elle l’a («У Эллы это есть»); сингл возглавил чарты во Франции, Германии и Австрии. В тексте песни Элла сравнивается с «радостью» и говорится, что она воплощает в себе историю чернокожей Америки, «свингуя между любовью и отчаянием».

Перед концертом во Дворце конгрессов в Париже 28 мая 1990 года указом министра культуры Франции Жака Ланга Фицджеральд был присужден орден Искусств и Литературы – одна из высших наград Французской Республики. Она также получила еще одну французскую Золотую пластинку за выпущенный фирмой Verve двойной компакт-диск (сборник) Pour l’amour d’Ella[1828]. Летом, однако, из-за переутомления она не смогла поехать в Гаагу на Джазовый фестиваль Северного моря, где в ее честь планировался грандиозный концерт «Гала для Эллы»[1829].

В течение следующих двух лет здоровье Фицджеральд ухудшалось. Пятого июля 1992 года она в последний раз выступила в Hollywood Bowl с оркестром под руководством своего друга Бенни Картера. «Ее превосходное исполнение Good Morning Heartache наверняка вызвало бы улыбку Билли Холидей», – писал в Los Angeles Times Дон Хекман[1830]. Второго августа она вышла на сцену театра Circle Star в городе Сан-Карлос в Калифорнии с перевязанной ногой, а второе отделение концерта пела, уже сидя в инвалидном кресле. Во время исполнения Sweet Georgia Brown она повторила слова из песни: «Two left feet» («Две левые ноги») и рассмеялась и над своей ошибкой, и над своим состоянием[1831].

Двадцать восьмого ноября 1992 года Элла Фицджеральд в последний раз выступила перед публикой на торжественном открытии Центра исполнительских искусств Рэймонда Ф. Крависа в городе Уэст-Палм-Бич во Флориде. Вел церемонию актер Берт Рейнольдс, и вместе с Эллой в концерте принимали участие актриса и комедиант Лили Томлин, Американский театр танца Алвина Эйли, собравшего в своей труппе темнокожих артистов, и классические музыканты Роберта Питерс, Айзек Стерн и Леонтина Прайс. Сидя в инвалидном кресле с явственно видной повязкой на ноге, Элла тем не менее сумела стать гвоздем программы, по мнению по меньшей мере одного рецензента, воздавшего дань ее «неукротимому духу» и «чудодейственно подвижному голосу»[1832]. В сопровождении Майка Уоффорда, Кетера Беттса и Бобби Дарема она спела Do Nothing Till You Hear from Me, What Will I Tell My Heart, Angel Eyes, Good Morning Heartache, As Time Goes By, A House Is Not a Home и попурри из мюзикла «Моя прекрасная леди»[1833].

В декабре Элла не смогла приехать в Белый дом на торжественную церемонию вручения ей президентской медали Свободы – высшей гражданской награды страны. Она стала четвертым представителем мира джаза, удостоенным этой высокой награды, – вслед за Дюком Эллингтоном в 1969, Юби Блейком в 1981 и Каунтом Бейси в 1985 году. Официальная формулировка отразила суть ее широчайшего признания, отметив не только «фирменный скет», но и статус всемирной легенды: «Она настоящий посол культуры, и ее голос преодолевает океаны и политические границы»[1834].

1993 год стал годом конца артистической карьеры Эллы Фицджеральд. В июле после диализа почки ей ампутировали одну ногу ниже колена. В сентябре точно так же ампутировали и вторую ногу. По необъясненным причинам факт обеих операций держался от прессы в секрете, и известно о них стало только в следующем году. Первой в марте 1994 года о них сообщила афроамериканская Los Angeles Sentinel, обратив особое внимание на ее диабет и на непропорционально высокий риск заболевания для афроамериканцев. В феврале Американская ассоциация диабета провела прием и концерт «Салют Элле» для сбора средств в поддержку больных афроамериканцев, но Фицджеральд на нем не было[1835]. Ей также пришлось пропустить многочисленные события, приуроченные к ее 75‐летнему юбилею.

* * *

Коллективные воспоминания о Фицджеральд и ее работе превращались в историю для новых поколений. В 1992 году начали выходить переиздания ее ранних записей с Чиком Уэббом, что подстегнуло изыскания малодоступной музыки, предшествовавшей началу ее работы с Verve. Гунтер Шуллер в своем опубликованном в 1989 году монументальном исследовании «Эра свинга» (The Swing Era) едва упоминает Фицджеральд, а о A-Tisket A-Tasket презрительно говорит как об «ужасной глупой песенке»[1836]. На упреки в свой адрес в этой связи Шуллер отвечал, что места в книге для двух певиц не было, и он выбрал Билли Холидей[1837]. Переиздания расширили круг и диапазон общественного обсуждения, и уже в 1993 году появились записи, утверждавшие музыкальное наследие Эллы в период значительного роста потребительского спроса на старый джаз. Милт Гейблер, удостоенный «Грэмми» за переиздание записей Билли Холидей на Decca, руководил работой по выпуску на двух компакт-дисках компании GRP приуроченного к юбилею сборника Фицджеральд 75th Birthday Celebration. В сборник вошли тридцать девять треков, записанных в период между 1938 и 1955 годами, также он включал ее знаменитые вокальные джемы и самое разнообразное музыкальное сопровождение, созданное лучшими аранжировщиками[1838]. Verve издала на трех CD сборник First Lady of Song с записями конца 1950‐х и 1960‐х годов[1839]. В 1994 году последовал изданный Verve роскошный 16‐дисковый бокс-сет The Complete Ella Fitzgerald Song Books с пространными комментариями Бенни Грина и Джона Макдоно[1840]. Однодисковая выжимка из него The Best of the Song Books два года держалась в чартах Billboard[1841].

Издание полного комплекта Song Books в значительной степени укрепило концепцию Great American Songbook, современной канонизации бродвейских и голливудских сонграйтеров первой половины ХХ века. Пониманию альбомов Фицджеральд из этой серии как первого утверждения монументальной значимости песенного наследия в истории американского искусства предшествовали многие важные процессы. В 1970‐е годы исследование американской музыки существенно расширилось и заложило фундамент для научного признания и пересмотра ценности популярной музыки. Вышедшая в 1972 году книга Алека Уайлдера «Американская популярная песня. Великие новаторы, 1900–1950» – формальное изучение песен с точки зрения их композиции, а не интерпретации, – была с интересом встречена как просвещенной слушательской аудиторией, так и научным сообществом[1842]. Опубликованная в 1980 году в журнале High Fidelity статья Бенни Грина «Songbooks Эллы Фицджеральд и Нормана Гранца: классический цитатник американской песни» утвердила Фицджеральд и Гранца как ключевое звено в переходе songbooks из сферы коммерции в область искусства[1843]. Определение альбомов Song Book как классических подразумевало их функционирование как образцов, что было давно уже понято и принято другими вокалистами.

* * *

В период между 1987 и 1991 годами, когда Фицджеральд восстанавливалась после операции шунтирования, ее социальная жизнь включала в себя квазипрофессиональную активность внутри голливудского сообщества. Более длительные периоды пребывания дома, пусть и не всегда по собственному выбору, означали больше времени для непритязательных дружеских отношений, поддерживавших ее психологическое состояние. Были соседи. Были тесные связи внутри семьи. Были близкие друзья и помощники, понимавшие ее настроение и с терпением и сочувствием относившиеся к ее собственническому инстинкту и постоянной потребности в успокоении и подбадривании.

«В субботу я иду на маленький джаз-концертик тут рядом», – сказала она Джиму Блэкману в декабре 1990 года. Ее сосед доктор Левисман пригласил ее на выступление своего сына в саду дома. С нею пошли Блэкман и внучатая племянница Валери. Блэкман вспоминал:

«Мы пошли в этот соседний дом к врачу. Ей нужно было дать отдых голосу, но я уже понимал, что произойдет, – так оно и произошло, как я и боялся. Доктор подошел к Элле и спросил, не хочет ли она спеть. Она ответила, что нет – она готовилась к выступлению на следующий день и сегодня просто отдыхает. Квартет играл [классическую композицию Херби Хэнкока] Watermelon Man, Элла поворачивается ко мне и говорит: “Может, я и попою немножко, если у них есть микрофон”. Микрофон принесли, и скетом она пропела всю пьесу»[1844].

На следующий день Фицджеральд была в Беверли-Хиллз, на торжественном вечере Американского общества вокалистов (Society of Singers, SOS) – филантропической организации, основанной голливудским истеблишментом для финансовой помощи профессиональным вокалистам. В тот вечер Фрэнку Синатре вручали награду «За достижения всей жизни», которую в SOS назвали «Элла» в честь Фицджеральд, первой получившей ее годом ранее, в 1989 году. Через день после исполнения Watermelon Man в саду доктора Левисмана она вместе с Синатрой спела The Lady Is a Tramp – памятный дуэт, запечатленный на видео[1845].

Молодая певица Джойс Гарро, поселившаяся в двух домах от Фицджеральд в 1989 году, также стала преданной, любящей соседкой и была допущена в частную жизнь Эллы. Подруга Гарро Би Уэйн, певица свинговой эры, была всего лишь на пять дней моложе Эллы, они знали друг друга еще с конца тридцатых и могли часами болтать, делясь воспоминаниями о гастрольной жизни того времени. Близким доверенным другом оставалась и Фиби Джекобс. Она и Уэйн рассказывают о поездках в роллс-ройсе Фицджеральд: Элла сидела рядом со своим водителем Честером Мэтлоком, и они шутили о том, как прохожие принимают ее за служанку и удивляются, что она сидит впереди. «Ну-ка, держись посолиднее, Фиби! Они думают, что ты важная дама, а я твоя служанка»[1846].

В последние годы Элла часто пела A House Is Not a Home, добавляя строчку «without a man» («без мужчины»), подчеркивая тем самым отсутствие постоянного мужчины в своей жизни. Бороться с одиночеством в последние годы жизни ей помогал врач-педиатр из Вашингтона Клиффорд Бобби Букер. «Спорадические романтические отношения между моим отцом и Эллой поддерживались много, много лет, – рассказывала его дочь Клодия Букер. – По просьбе Нормана отец ездил с ней на гастроли. Ноги у нее были в ужасном состоянии, пальцы на руках и ногах онемевали, и она не могла удерживать равновесие. Вот отец и ездил с нею повсюду, без него ее никуда не отпускали».

Роман Бобби Букера с Эллой начался еще в начале пятидесятых, во время первого из его шести браков. Она выступала в театре Howard в Вашингтоне, а он работал барменом в театральном баре. «У него были все мыслимые и немыслимые джаз-пластинки, – говорила Клодия. – Когда Элла приезжала в город, он исчезал из дома на несколько дней. Однажды мама облила его водой из шланга, когда он выходил из машины». В 1988 году Элла спросила Клодию: «Ты помнишь меня? Он тайком приводил меня к вам домой, а тебя заставлял пообещать, что ты матери ничего не скажешь»[1847].

Присутствие Букера в жизни Фицджеральд стало более заметным в семидесятые годы: он сопровождал ее на концерте в Белом доме в честь 200‐летия Америки в 1976 году и во время вручения наград в Центре Кеннеди в 1979‐м. Сохранившиеся письма и почтовые открытки к ней периода восьмидесятых годов указывают на ограниченный характер их отношений. Девятого января 1984 года, извиняясь за то, что не пришел на ее концерт, он писал: «Я хорошо услышал твои слова mi casa es su casa [1848] и понял, что я тебе небезразличен. Мне просто очень не понравилось, как закончился наш последний телефонный разговор. Я понимаю, что ты относишься к этому чувствительно, потому что знаешь, что я тоже чувствителен. Ужасно жаль упущенного времени, которое мы могли бы использовать с радостью друг для друга, но сейчас есть, что есть. Я знаю, что нужен тебе, и надеюсь, ты знаешь, что нужна мне. Наша дружба всегда была и остается частью моей жизни. Позвони или напиши скорее. Мне это нужно. Бобби Б.».

Он посылал ей фотографии своих внуков. Однажды на каком-то бланке она поставила подпись «миссис Элла Фицджеральд-Букер» и, как вспоминает Джим Блэкман, на нескольких концертах в конце 1980‐х и в начале 1990‐х, когда в зале был Бобби, пела A House Is Not a Home. Клиффорд Букер умер в октябре 1990 года от рака простаты[1849].

Обширная семья Фицджеральд оставалась важной частью ее жизни. В 1989 году она потеряла Вирджинию Уильямс, а 1994‐м – Джорджиану Генри, но племянницы вместе с детьми жили неподалеку, и она поддерживала их финансово. С нею по-прежнему жила дочь Элоизы Янг Валери, и она справлялась с беспорядком, который привносили в дом дети. «Мне самой, наверное, хватило бы и дома поменьше, – говорила Фицджеральд Леонарду Фезеру в 1987 году, – но у меня множество племянниц и племянников, и они составляют мне компанию».

Радость от появления внучки помогла восстановить расстроенные отношения с сыном. Рэй Браун – младший жил в городе Ситка на Аляске и был там лидером небольшой рок-группы. Со своей невесткой Маргарет Фицджеральд познакомилась только на свадьбе сына, но Фезеру говорила, что она в курсе их жизни. «У молодого Рэя и его жены хороший небольшой домик там, и, мне кажется, он счастлив, – говорила она. – Но сама я там не была»[1850]. Пару раз Рэй привозил двухлетнюю дочь Элис навестить бабушку. Фиби Джекобс вспоминает пышный день рождения Элис, а Элла возила с собой фотографию, где она сфотографирована с внучкой. В 1990 году она с гордостью говорила о музыкальных успехах сына. «Я была очень недовольна, когда он пошел в этот рок-н-ролл. На последнем курсе ушел из колледжа, хотя и думал стать учителем. Теперь он сам певец и звучит, должна признаться, очень неплохо»[1851]. «Она любила этого мальчишку», – говорила Фиби Джекобс[1852].

Фицджеральд не скрывала своих сожалений о той высокой цене, которую ей пришлось заплатить за напряженную гастрольную жизнь. В 1990 году, после того как ей вручили в Париже французский орден Искусств и Литературы, на приеме в американском посольстве к ней подошла к тому времени уже известная американская джазовая певица Ди Ди Бриджуотер: «Все фланировали с бокалами шампанского в руках по залу, а на диванчике у стены сидела в одиночестве Элла Фицджеральд, и никто не обращал на нее внимания. Я подошла к ней. И она мне стала говорить, как она жалеет, что мало времени и внимания уделяла сыну, как она упустила время, когда он рос. И пожелала мне не совершать таких ошибок и больше времени уделять детям и личной жизни»[1853].

После страшных операций по ампутации ног в 1993 году Фицджеральд была прикована к дому – за исключением регулярных посещений больницы Cedars Sinai для диализа и периодических автомобильных вылазок с Честером. С последними визитами к ней один за другим совершали паломничество друзья. Время от времени заезжал Норман Гранц, с одной стороны хранивший ей многолетнюю верность, но с другой – в конце их исторического партнерства и сотрудничества испытывавший некоторое отчуждение. По словам его биографа Тэда Хершорна, «у него с Фицджеральд были давние трения – он считал, что ее семья злоупотребляет ее любовью и доверием»[1854].

Кузина Фицджеральд Дороти Джонсон рассказывала, как Элла говорила о Гранце: «Босс приехал». Примерно о таком же отношении говорила и Вирджиния Уикс: «Она испытывала, как мне кажется, некоторое недовольство его властностью и его стремлением знать все о ее личной жизни, в том числе о том, как она распоряжается своими деньгами… У меня сердце болело за них обоих»[1855]. К этому времени управление ее финансами перешло от него к ее личному юристу Ричарду Росману, который помог в 1993 году учредить Благотворительный фонд Эллы Фицджеральд.

В какой-то момент в 1995 году в дом на Норт-Уиттье-драйв переехал жить с семьей Рэй Браун – младший. В том же году в последний раз ее навестил и любимый друг и многолетний музыкальный партнер Кетер Беттс. «Ее сын принес ее сверху, – рассказывал Беттс. – Мы сидели все вместе, но она периодически отключалась, понимаете?» Би Уэйн вспоминает, что в тот же год, в день рождения Эллы, они ехали куда-то вместе, и Элла без труда называла имена всех музыкантов, музыка которых звучала на компакт-дисках в машине[1856].

Постоянно ухаживавшая за ней дома медсестра-сиделка Лилиан Рэндолф вспоминала, как Фицджеральд говорила о своем восхищении Диззи Гиллеспи, как она тихонечко сама себе напевала мелодии и пела скет и как слушала свои старые записи – что в прежние годы почти никогда не делала. Элле казалось, что она должна ехать на концерт и спрашивала, когда за ней придет машина. «“Дай-ка мне концертное платье”, – говорила она мне чуть ли не каждый день в четыре часа». Рэндолф послушно подавала ей платье, парик и туфли, мягко напоминая, что врач не велел ей работать. В другие моменты Рэндолф возила ее в кресле по дому – как в экскурсии по прошлому. «Она хотела рассматривать свои вещи, свои золотые пластинки, свои фотографии: Луи Армстронг за ее роялем, Ink Spots, фотография Andrews Sisters с их автографами, фотография Конни Боcуэлл, Дина Мартина, Дюка Эллингтона с автографом». Когда Честер вывозил ее на автомобильные прогулки, чаще всего к океану, в Санта-Монику, он включал в машине ее компакт-диски и иногда напоминал ей: «Это ты поешь»[1857].

Рэй Браун – младший, вспоминала Би Уэйн, придумал и осуществил «замечательную идею». «Когда Элла умирала, я сидела у нее на кровати и пела ей. Она была уже плоха, но у нас с ней были еще такие чудесные моменты. Так вот, Рэй нанял трио музыкантов, которые разместились и играли внизу – а она лежала наверху. Это было невероятно трогательно и совершенно прекрасно»[1858].

Элла Фицджеральд умерла 15 июня 1996 года у себя дома. Двадцатого июня Рэй Браун – младший организовал частное прощание в саду дома на Норт-Уиттье-драйв. Было примерно восемьдесят пять человек, после чего траурный кортеж отправился на кладбище Inglewood Park. Церемония прощания у могилы была простой и короткой, в соответствии с правилами и обычаями свидетелей Иеговы, религии, которой тогда придерживался Браун-младший. Были Джим Блэкман и Фиби Джекобс и члены ее обширной семьи. Из музыкантов – Глэдис Найт, Куинси Джонс, Стиви Уандер, Дион Уорвик и Нэнси Уилсон. Гроб несли Рэй Браун – младший и племянница Арли Смолл Робин Робинсон. Заметным было отсутствие Нормана Гранца, и в программе похорон имя его даже не было упомянуто. Гранц позвонил Оскару Питерсону сообщить о ее смерти, и единственное, что он мог сказать: «Ее больше нет»[1859].

Самым запоминающимся моментом похорон стало музыкальное прощание Кетера Беттса. Вирджиния Уикс вспоминает:

«Это было невероятно трогательно. Он сказал несколько слов и сыграл соло на контрабасе из [основанного на опере Пуччини «Мадам Баттерфляй» джазового стандарта] Poor Butterfly. И, как только он кончил играть, где-то наверху запела птичка. Она пела, и это было абсолютно прекрасно. Мы все это почувствовали, все, кто там был и кто любил Эллу»[1860].

Очень многие люди «любили Эллу», любили по-разному, каждый по-своему. «Кто твоя любимая джазовая певица – после Эллы, конечно?», «Лучшее, что есть сегодня в джазе», «Элла зажигает», «Она одна из нас», «Она сама не осознает своего величия». «О, Элла!» – произнес, положа руку на сердце, проводник пульмановского вагона, узнав, что она едет в его вагоне.

В 1987 году Элла рассказала Леонарду Фезеру следующую историю:

«Я тут на днях сижу в магазине, и ко мне подходит какая-то женщина: “О-о-о! Мечта моя исполнилась! Это моя поющая леди!” А я выгляжу – хуже некуда: стоптанные тапки, старая юбка. Но она останавливается и говорит: “Мы тебя любим”. Потом подошла еще одна, и еще, и скоро все они столпились вокруг меня за автографами. И я говорю себе: “Что может быть лучше такой любви”. У меня тут три мешка с письмами, на которые я еще не ответила – люди писали мне в больницу. И начинаешь думать: стоило ли все, что было, этого? И я говорю: да, да!»[1861]

«На самом деле я хотела быть танцовщицей», «Чик Уэбб не хотел меня к себе брать», «Мне нравится [детская песенка] Old MacDonald», «Подталкивай меня, подталкивай!», «Я должна видеть их лица», «Это публика Lady Be Good», «Пой красиво для людей», «Я знаю, почему я нравлюсь людям. Им нравятся мои песни», «Этот альбом продается во всех магазинах», «Я постараюсь», «Я не хочу отставать», «Что-то старое, что-то новое, что-то что мы знаем, что-то, что не знаем».

«Спасибо, спасибо, спасибо. Спасибо вам, дамы и господа, спасибо. Спасибо!»