В начале 1970‐х годов у перевалившей за пятидесятилетний рубеж Эллы Фицджеральд стали появляться проблемы со зрением, грозившие не только ее карьере, но и физическому и психологическому состоянию. То, что она стойко пережила кризисы, которые могли бы оправдать ранний уход из музыки, было неизбежно, учитывая, как она прожила свою жизнь на сцене. Это все из-за «тридцати лет бьющих тебе в глаза прожекторов», объясняла она после физического и эмоционального срыва зимой 1970 года. Тогда это еще не представлялось очень серьезным и казалось поддающимся лечению. «Дошло до того, что я все время должна была держать глаза закрытыми. Я жутко нервничала. Наконец, я отменила все концерты и легла в больницу. Два с половиной месяца я не выступала»[1575]. Прессой ее отсутствие было почти не замечено. Какую медицинскую помощь она получала, неизвестно. Однако это стало началом хронического заболевания, диагностированного как симптом диабета, публичные драматичные приступы которого в течение следующих трех лет чуть было не подорвали ее карьеру. Так как о болезни Эллы мало кто знал, ее появление на сцене не воспринималось как «возвращение» или «выздоровление». Это случится позже.
Вторая вставшая перед нею проблема состояла в жизнеспособности ее веры в свой долг, даже в свою миссию как художника заниматься популярной музыкой своего времени. Десятилетиями она повторяла: «Я не хочу оставаться позади», но вопрос состоял в том, как добиться этой цели в гуще интенсивных стилистических перемен и в то же время сохранить свою идентичность «Эллы», узнаваемой по одному только имени. Она была готова идти на риски. Большая пресса освещала ее двухнедельный ангажемент в Empire Room отеля Waldorf Astoria в апреле 1970 года, где она продолжила свою линию «новые звуки, новое звучание» с джаз-рок-репертуаром. В тот вечер рецензентка агентства AP Мэри Кэмпбелл восприняла как подлинное и новое, и старое: это была та же Элла, и это «самый большой для нее комплимент из возможных. Это как говорить о любимом родственнике, с которым ты видишься нечасто, но который при встрече никогда тебя не подведет. И конечно, все понимают, о ком идет речь». Кэмпбелл услышала «невероятные джазовые риффы, появляющиеся как ниоткуда и тут же затихающие в песнях типа Spinning Wheel. Кто еще способен на такое?»[1576] Собрались знаменитости: на других посмотреть и себя показать. В трогательный момент Элла представила Луи Армстронга, который выступал в Waldorf после нескольких месяцев болезни. «Луи присоединился к ней и ее бенду, положил руку ей на плечо, сдвинув одну из ее сережек и чуть было не сбив у нее с головы парик, отобрал у нее микрофон и сказал: “Расслабься, Mack the Knife буду петь я, а ты пока подумай, что бы нам спеть вместе”»[1577]. Как писал Variety, «если бы на него не было оказано некоторое давление, он отобрал бы у нее весь концерт»[1578]. Элла послушно следовала за ним и сияла на совместных фотографиях – это было последнее их выступление дуэтом, на следующий год Армстронг умер.
Разрыв между апологетами и противниками меняющегося характера музыки как среди публики, так и внутри джазового сообщества в 1970 году только углублялся. С одной стороны, Down Beat стал на своих страницах писать не только о джазе, но и о роке, госпеле и ритм-энд-блюзе, а с другой – его главный редактор Дэн Моргенстерн, рецензируя выступление Фицджеральд на Ньюпортском джаз-фестивале в июле, оплакивал произошедшие с нею перемены:
«Элла работает много, возможно, даже слишком много, но меня, например, мало трогает ее нынешнее увлечение современным материалом. Понятно, что любой артист, особенно женщина, хочет выглядеть и звучать современно и что подобная тактика может помочь завоеванию новой аудитории. Но все же, кажется мне, для этого не обязательно отказываться от годами установившихся практик. Сегодня мне не хватало прекрасных баллад Эллы»[1579].
Четыре месяца спустя в этом же журнале на смену мягкой умеренной критике пришло категорическое отторжение «низкопробного материала», с которым она выступила на сцене клуба Now Grove (ранее Cocoanut Grove) в Лос-Анджелесе. «Это не та Элла, которую знаем и любим мы в джазовом сообществе, – писал критик Харви Сайдерс. – Зачем она опускается до исполнения неуклюжих конструкций из Бакарака и Beatles, для меня остается непостижимым». Хотя даже он признал ее мастерскую интерпретацию Raindrops Keep Fallin’ on My Head Бакарака[1580]. Самой же Фицджеральд было важно продемонстрировать актуальность джаза как музыкальной практики и его способность преодолевать жанровые границы, а не оставаться в замкнутом пространстве традиционных репертуарных предпочтений.
Блестящий концерт в Now Grove занимает особо почетное место в жизни Фицджеральд – это было одно из последних ее выступлений с Дюком Эллингтоном и его оркестром. Этот союз и это партнерство были краеугольным камнем ее карьеры. Услышав о его смерти в 1974 году, Фицджеральд покинула джазовый круиз, на котором она работала, чтобы побывать на отпевании Эллингтона в соборе Иоанна Богослова в Нью-Йорке 27 мая. Показанный в новостях по национальному телевидению короткий телерепортаж ABC запечатлел, как она поет траурные фразы (In My) Solitude [1581] в сопровождении Билли Тейлора на рояле, Лайла Аткинсона на контрабасе и Джо Джонса на барабанах[1582]. Затем она спела гимн Just a Closer Walk with Thee [1583][1584].
Семнадцатого октября 1970 года в телепрограмме The Andy Williams Show дуэтом с ведущим Энди Уильямсом Элла исполнила степенную версию хита Отиса Реддинга и Стива Купера (Sittin’ On) the Dock of the Bay[1585]. В комедийном шоу Флипа Уилсона в ноябре она вернулась к Lady Be Good и дуэтом с Уилсоном спела попурри из The Glory of Love и Makin’ Whoopee[1586]. В декабре она выступила в программе находящегося на пике своей популярности белого британского певца Тома Джонса в его телепрограмме This Is Tom Jones; они вместе, сидя на сдвоенном кресле-качалке, спели соул-стандарт 1963 года Sunny[1587].
Более существенным было инициированное Норманом Гранцем возобновление ее сотрудничества с Каунтом Бейси. После девятидневного совместного тура по Чили и Аргентине в сентябре 1969 года они отправились на завоевание Европы[1588]. Возвращение к излюбленному с юности формату биг-бенда и к музыкантам, знакомым ей со времен работы с оркестром Чика Уэбба, стало для нее новым стимулом, а для Бейси это был «спасательный круг» в период его профессионального спада: «Норман – мой человек. Точка»[1589].
Двадцать первого апреля Фицджеральд писала своей нью-йоркской подруге Фиби Джекобс из Франкфурта: «Дела у нас здесь идут прекрасно: для Бейси, для бенда и для меня самой. Мы все чудесно ладим»[1590]. Вновь возникшее между ними гармоническое единство породило широкую реакцию в прессе, которая писала о ее артистической смелости в этот переходный период[1591]. Должны были пройти годы, прежде чем американцы смогли услышать записи Эллы тех лет. В Западной Германии, однако, гастроли активно документировались, и концерт во Франкфурте 25 апреля, в день ее рождения, лег в основу документального фильма «Элла Фицджеральд в Германии, 1970», показанного по государственному телевидению ФРГ[1592]. В фильме запечатлены не только ее выступления, но и сцены за кулисами и интервью с Гранцем и музыкантами ее трио. На Crazy Rhythm Элла резвилась: пропела, что она «без ума от этого нового звучания», и упомянула Арету Франклин и Тома Джонса. Дуэтом с пианистом Томми Флэнаганом она исполнила чувственную версию I Concentrate on You Коула Портера. Флэнаган, вновь вернувшийся к Элле в роли пианиста и музыкального руководителя в 1968 году, оставался с нею до 1978 года и прекрасно понимал, где и когда нужно оставить ей пространство для импровизаций. «Она требовала этого», – говорил Флэнаган позднее, и он блестяще освоил умение на ходу менять заранее заготовленные аранжировки.
Запись ее концерта в венгерской столице 20 мая 1970 года, изданная в 1999 году на альбоме Ella Fitzgerald in Budapest, – прекрасный пример такого непростого построения программы[1593]. Забыв о своей миссии нравиться всем, она давала себе волю, купаясь в наслаждении чувством уверенности, которое давали ей ее «парни», научившиеся плыть на волне ее фантазий. Hello Young Lovers Роджерса и Хаммерстайна она превратила в босанову, спонтанно выкрикивая «Hey lovers». Откуда ни возьмись могли появиться лишние слова или строчки, The Girl from Ipanema плавно перетекала в Gotta Do the Moon Walk, а затем во Fly Me to the Moon.
Международный успех Фицджеральд воодушевил Гранца, дорожившего ее турами по Европе, где он теперь жил. Во время тура 1970 года Гранц, утвердивший к тому времени свою репутацию коллекционера искусств международного уровня, обратился с особой, на самом деле экстраординарной просьбой к Пабло Пикассо, с которым он дружил с 1968 года, – сделать памятный рисунок его звезды, хотя певица и художник никогда не встречались. Пикассо сказал, что понятия не имеет, как она выглядит, но тем не менее сделал набросок на оборотной стороне обложки какого-то арт-каталога, который Гранц потом хранил как особую ценность. Есть часто повторяемая история, видимо, из тех же времен. Гранц предложил Фицджеральд познакомиться с Пикассо в Жуан-ле-Пене, на что она ответила: «Я занята. Я штопаю чулки и шью еще кое-что, мне некогда». Когда Гранц пересказал эту историю Пикассо, тот усмехнулся: «Во как круто! Теперь я на самом деле хотел бы с нею познакомиться»[1594]. Что это было – закомплексованность или безразличие к знаменитости – что породило такую надуманную комичную отговорку? Позже Пикассо и Фицджеральд все же познакомились, и в восьмидесятые годы она носила огромную подвеску, подаренную ей, как она говорила, «миссис Пикассо»[1595].
Вызовы поджидали Фицджеральд и вне сцены. Социальные и политические перемены сделали невозможным для нее и дальше придерживаться привычной тактики отмалчивания и сдержанности в интервью. Она уже обрушилась однажды на известного американского журналиста Майка Уоллеса, сказав другому журналисту в 1968 году, что Уоллес задавал ей «саркастичные и глупые вопросы», типа «Почему все говорят, что они вас любят?»[1596] В Америке, в стандартном интервью, многие вопросы о ее политических и культурных взглядах оставались незаданными, особенно во время революционного подъема черного националистического движения. В июне 1970 года молодой датский журналист Крис Ваммен стал спрашивать Эллу о текущей культурной ситуации, что ее разозлило и заставило раздраженно отбиваться. Он настаивал, она отбивалась еще решительнее, и в конце концов он назвал себя «глупым журналистом». Говоря о политике, он спросил, отличается ли ее позиция от линии, проповедовавшейся Мартином Лютером Кингом в отношении ненасильственной борьбы в идеологии Black Power, и что она думает о находящемся в изгнании лидере партии «Черные пантеры» Элдридже Кливере, радикале. «Я не верю в насилие, – ответила она. – С другой стороны, я не могу сказать, что Кливер не прав. Я предпочла бы этих вопросов не касаться. Я не политик и не хочу говорить о Кливере или еще о ком бы то ни было. Я хочу говорить только об Элле. И мне не нравится, когда меня хотят загнать в ту или иную категорию или принуждают высказываться о других. Я могу говорить только о себе»[1597].
Волновал Ваммена и вопрос о сексуальной революции, давшей Дании и Швеции репутацию стран «свободной любви».
Ваммен. Вас разве не впечатляет дух свободы в Скандинавии?
Фицджеральд. Если у людей есть возможность заниматься сексом так, как они хотят, то это только хорошо. Я здесь не живу, поэтому не могу оценить то, что у вас здесь происходит.
Ваммен. Но есть значительные изменения – в США в том числе – по сравнению с 1938 годом, когда вы начинали свою карьеру в Гарлеме.
Фицджеральд. Мужчина остается мужчиной, а женщина – женщиной. Не думаю, что что-то существенное изменилось в этой области.
Ваммен. Но социальные нормы стали менее жесткими…
Фицджеральд. Я ничего об этом не знаю. Я могу говорить только о себе. Но о сексе я предпочла бы вообще не говорить. Он не входит в мою сферу деятельности. Я не сексуальная певица. Для меня основной вещью является ритм… Есть вещи, о которых я не хочу говорить. Должна оставаться частная жизнь, и я не хочу распространяться о вещах, которые сама не могу толком объяснить. Я добилась для себя определенного уважения и хочу это уважение сохранить[1598].
Как раз в это время у Фицджеральд развивался роман с ньюйоркцем Рэем Уоллесом. «Элла была чувственная женщина», – говорила о своей подруге Фиби Джекобс[1599]. Двадцать первого апреля 1970 года Элла писала ей: «Скучаю по семье и по своему парню. Я с ними сблизилась еще больше, когда проводила много времени дома»[1600]. Она хранила письма и фотографии Уоллеса, красивого афроамериканца возраста 30–40 лет, позирующего перед бейсбольными трофеями. Он был спортсмен, что особенно привлекало такого фана бейсбола, как Элла. Она была собственницей, как она сама признавалась в интервью журналу Ebony еще в 1961 году, и повторила то же самое несколько лет спустя. А в интервью 1976 года она добавила к этому горькую нотку:
«Проблема с моими влюбленностями состоит в том, что я все время в разъездах. Я в одном месте, а любимый человек в другом. Прекрасно, когда два человека понимают друг друга. Понимание не менее важно, чем любовь. Иногда быстро влюбляешься, а понимания нет, и со временем начинаешь задумываться, почему вдруг возникла эта любовь»[1601].
Притом что обсуждать секс и политику в интервью с Вамменом она отказалась, Элла ответила на вопросы присланной ей по почте анкеты для книги о мнениях известных женщин. Опубликованная в 1972 году под названием «Открытые секреты: 94 женщины в соответствии со временем», книга затрагивала вопросы нарастающего женского движения. Ее редактор Барбарали Даймонстайн поднимала в этой анкете вопросы о «мужском превосходстве», «мужском шовинизме» и «угнетении». Фицджеральд отнеслась к поставленной перед ней задаче серьезно и даже убрала некоторые исправления, внесенные в ее ответы ее агентом Одри Франклин[1602]. В этих ответах вырисовывается женщина, чья приверженность семейным связям и семейному долгу сформировалась в сороковые-пятидесятые годы, но которая в то же время считает приемлемым секс вне брака. В какой степени ее ответы относились к ее карьере, а не к ее личной жизни сказать трудно, хотя некоторые из них опровергают общепринятое представление о ее покорности и податливости в отношениях с Норманом Гранцем. Но все же новое поколение ожидало от Эллы большей откровенности, чем она представила в своих несколько старомодных уклончивых ответах о тайной власти.
Относятся ли мужчины к вам как к равной себе?
Да и нет.
Движение за освобождение женщин?
Что еще, кроме того, что женщины хотят быть свободными от того или иного? Свободны от чего? Если вы меня спросите, в этом есть что-то хорошее и что-то дурное.
Говорите ли вы свободно, когда вы не согласны с мужчиной?
Более свободно. Большая часть мужчин позволяет женщинам говорить, и я говорю.
Жить в мужском мире?
Нет, потому что, как большинство из нас знает, за каждым успешным мужчиной стоит умная женщина. И женщины сегодня не прячутся. Они делают то, что хотят делать, – и, если это забота о мужчине, они делают это хорошо. И мужчинам это очень нравится.
Если бы у женщин было больше политической власти?
Кто знает? Многие женщины и так говорят мужчинам, что им нужно делать.
Если бы у вас была реальная власть?
Я бы научила людей повсюду жить бок о бок друг с другом, делать все вместе, делиться всем, в том числе и поклонением друг другу[1603].
В роли культурного миссионера в борьбе за терпимость и равенство Фицджеральд обладала большей «мягкой силой», чем сама могла себе представить. В 1967 году Harper’s Bazaar, элитарный глянцевый журнал с тиражом 425 тысяч экземпляров, включил ее в число ста выдающихся женщин Америки. В статье о ней говорилось, что из статуса «национального достояния» она перешла к роли «международно признанной фигуры в гуманитарной области». «Музыка – универсальный язык. Она объединяет людей. И это делает Элла, в этом ее личная миссия»[1604]. Газета Pittsburgh Courier процитировала ее высказывание: «Я счастлива, что меня признают различные школы музыки, потому что музыка на самом деле не имеет границ»[1605].
В феврале 1971 года, завершив свое выступление в фешенебельном Elmwood Casino в городе Виндзор в канадской провинции Онтарио одним из гимнов эры «детей цветов» – песней 1969 года американской певицы-сонграйтера Джеки ДеШеннон Put a Little Love in Your Heart, она более пространно, чем обычно, говорила журналисту о своей культурной миссии. «Тему любви к ближнему Элла воспринимает и исповедует как в частных разговорах, так и на сцене», – писал журналист. И, видимо, адресуя свои слова Норману Гранцу, она высказала пожелание записать альбом детских песен на разных языках: «Не понимаю, почему бы и нет. По всему миру меня называют тетушкой Эллой, и почти во всех странах я – как крестная мать»[1606]. Ее новый альбом Things Ain’t What They Used to Be (And You Better Believe It), записанный в 1970‐м и выпущенный в 1971 году, был посвящен теме расовых отношений[1607]. Заглавная песня, одна из ключевых в репертуаре Дюка Эллингтона, несла в себе особый смысл. Написанная в 1942 году, она исполнялась главным образом как инструментальная пьеса и ассоциировалась с альт-саксофонистом оркестра Джонни Ходжесом. Фицджеральд вернула к жизни оригинальный текст Тэда Персона, процитированный Гранцем в сопроводительной статье к альбому: «Got so weary of bein’ nothin» («Устал чувствовать себя никем») и «Can see a glow / Announcin’, things ain’t what they used to be» («Вижу свет, возвещающий, что все идет не так, как было»). Гранц добавил: «Поразительно, насколько пророческими оказались эти слова, не только в смысле того, как все пошло, но и в неизбежности того, как это пойдет дальше… Для черных и для белых, и особенно для черных, все не только не идет как раньше, но никогда уже и не пойдет»[1608]. Помогая Элле выполнить обязательства перед фирмой Reprise, Гранц взял проект под свой контроль, наняв аранжировщика-дирижера Джеральда Уилсона, мастера сочетания биг-бендового свинга с роком и соулом. Уилсон ввел в студийный оркестр электрическое пианино и бас-гитару. На Sunny его аранжировка была раздута и перенасыщена, но более сглажена на афрокубинском джазовом стандарте Manteca. «Элла вернулась в джазовую семью», – написал в своей рецензии Леонард Фезер.[1609]
Одну из песен альбома – Mas Que Nada – Элла исполнила на бесплатном концерте 12 июля 1971 года в нью-йоркском Центральном парке, где послушать Фицджеральд с Оскаром Питерсоном собрались 200 тысяч человек и где неожиданным гостем оказался Диззи Гиллеспи[1610]. Это была редкая для массовой американской публики возможность услышать Эллу такой, какой ее по гастролям знают европейцы. В своей необычайно благосклонной рецензии в New York Times Джон Уилсон описал «две крайности ее уникальной вокальной манеры – Body and Soul, шедевр тончайше выстроенных вариаций, где голос с самого верха опускается в богатые, густые низы, и бурная, взрывная Mas Que Nada, своими криками, воплями и бормотаниями напоминающая веселое буйство субботней попойки»[1611].
В том же июле она вместе со своим трио выступила на необычном концерте в ливанском Баальбеке, недалеко от Бейрута. «Никогда не забуду тот июльский вечер 1971 года, когда Элла очаровала нас, – вспоминала в 2014 году ливанская журналистка Магда Абу-Фадил. – Это была чистая магия под звездным небом в древнем амфитеатре храма Вакха. Мы никак не могли насытиться ее голосом и провожали Леди двадцатиминутной стоячей овацией»[1612]. После остановки в Риме Элла прибыла на Французскую Ривьеру, дав вечерний концерт в открытом Théâtre de Verdure в Ницце. Гранц записал концерт, и в 1972 году он вышел под названием Ella à Nice[1613].
После концерта в Ницце ее во второй раз сразила серьезная проблема с глазами. Не в состоянии видеть, она поспешила в Париж. Проблема заключалась в поражении сетчатки, симптоме прогрессирующего диабета с угрозой полной слепоты. Гранц организовал частный самолет и вместе с ней полетел в Бостон. Несколько месяцев она не могла выступать. «Если бы только она лучше лечилась», – слышал сетования Гранца его друг, французский концертный промоутер Жак Муйаль. «Она никогда не доверяла врачам, – говорил Муйяль. – Нормана это сильно расстраивало, он всерьез опасался за ее здоровье»[1614]. Пребывание Эллы в глазной клинике штата Массачусетс в Бостоне положило начало частым глазным исследованиям, которые ей приходилось делать до конца жизни. Газеты писали, что на короткий срок она ослепла, и ей пришлось перенести операцию по лечению «кровоизлияния в стекловидное тело правого глаза»[1615].
Ее преданная персональная помощница и постоянный компаньон в гастрольных поездках Арли Смолл тоже страдала от диабета. В это время она была в отпуске, но тут же приехала из Нью-Йорка, чтобы утешить Эллу. Проведя с ней четыре дня, Арли писала другу Эллы Джиму Блэкману: «Она здесь в Бостоне была одна, только с Норманом Гранцем и его подругой, и никто больше ее не навещал… И ей, и мне было хорошо от того, что я была рядом, и на второй день после моего приезда мои молитвы были услышаны, ей сняли повязки с глаз, и она смогла меня увидеть»[1616]. «Они были как сестры, – вспоминала племянница Смолл Робин Робинсон, выросшая в убежденности, что «тетя Элла» на самом деле ее родственница[1617]. В знак признательности и благодарности за полученное ею новейшее лазерное лечение Элла дала в октябре первый из многих благотворительных концертов в помощь Retina Foundation, Фонда по лечению сетчатки.
На этот раз возвращение Фицджеральд на сцену после четырехмесячного восстановления не осталось незамеченным. «Привет, рада снова быть с вами. Элла» – гласила подпись под ее фотографией в бесплатно распространявшемся в Лас-Вегасе еженедельнике Fabulous Las Vegas. В ноябре 1971 года она начала здесь месячный ангажемент в отеле Flamingo. Опираясь на свой фирменный репертуар, она сказала публике: «Хит-парады меняются так часто, что я даже не знаю, какие новые песни петь, так что мы попробуем исполнить старые». Это было редкое для нее признание[1618]. Она вернула, в частности, Begin the Beguine, потому что «всем, кажется, нравится Коул Портер, и меня за него хвалят в прессе»[1619].
К началу семидесятых присутствие Эллы на изменчивой сцене Лас-Вегаса стало постоянным. Она пела не только белому среднему классу, но и новой аудитории, удовлетворять вкусы которой стремились отели, – афроамериканцам среднего класса, сделавшим город «новой мировой столицей черного шоу-бизнеса»[1620]. Какая «разительная перемена», заметил ранее в том же году Billboard: отели Лас-Вегаса теперь «открыто зазывают к себе черную клиентуру»[1621].
Поток похвальных отзывов в прессе казался теперь привычным, но Джон Уилсон в своей рецензии на ее концерт в Карнеги-холле 13 мая сохранял свой прежний скепсис. Да, она была в «прекрасной форме» с трио Томми Флэнагана, «но как бы великолепны ни были в ее исполнении баллады, материал с быстрым темпом по-прежнему звучит дежурно, безразлично, будто мыслями она в миллионах милей отсюда. Вид у нее такой, будто она не отдает себе отчет, о чем поет»[1622]. Возможно, возникновению такого ощущения способствовали ее проблемы со зрением.
Должно быть, именно вид восторженно реагирующей публики в одном за другим европейском городе на концертах «Элла и Бейси» побудил Нормана Гранца прервать свой преждевременный уход из музыки. Основанный им новый рекорд-лейбл, который он в честь Пикассо назвал Pablo, предвещал, как это неоднократно бывало и раньше, очередную смену артистической траектории Фицджеральд. Гранц решительно взялся за дело, организовав 2 июня 1972 года концерт в Civic Auditorium лос-анджелесского пригорода Санта-Моника. На афише концерта значились только Фицджеральд и Бейси, но Гранц тайком подогнал передвижную записывающую студию и собрал целую плеяду артистов для раскрутки своего нового лейбла. «Я знаю, что вы пришли послушать Эллу и Каунта, но получите много больше, чем рассчитывали», – сказал он публике перед началом концерта[1623]. После сета Бейси и Фицджеральд на сцену вышли Jazz at the Philharmonic All Stars, ансамбль из золотой эры JATP в составе Оскара Питерсона, Рэя Брауна, Стэна Гетца и Роя Элдриджа, к которым присоединились и будущие лидеры Pablo – трубач Гарри Свитс Эдисон и саксофонист Эдди Локджо Дэвис.
Фицджеральд, которую Гранц представил как звезду вечера, привнесла в магический финал своего выступления идеи черного активизма в форме, оказавшейся для возрастной белой публики приемлемой. Влияние черной поп-культуры она подчеркнула фанковой скет-версией Street Beater, музыкальной темы телешоу популярного афроамериканского комедианта Редда Фокса «Сэнфорд и сын», только-только дебютировавшего в январе. В версию очаровательной Begin the Beguine Коула Портера она вплела имена бенд-лидеров эры свинга, в том числе Чика Уэбба. Представляя Indian Summer, балладу, ставшую знаменитой в 1939 году в исполнении Томми Дорси, она сказала: «Интересно, многие ли помнят эту вещь». Судя по жидким аплодисментам, помнили немногие. В Shiny Stockings, фирменную мелодию оркестра Бейси, Фицджеральд вставила свой текст и посреди номера «болтала» с Каунтом: обменивалась с ним непринужденными фразами и шутками на фоне упругого звучания бенда. Она вполне еще могла раскачать джазовую публику безо всяких рок-баллад.
Billboard написал, что исполненные Фицжеральд каверы современного материала «потрясли – буквально потрясли притихшую аудиторию». Она спела балладу Кэрол Кинг You’ve Got a Friend, назвав ее будущим стандартом, и What’s Going On Марвина Гэя – мощный гимн о Вьетнамской войне и волне отчаяния и насилия в среде черной Америки[1624]. В своем исполнении она воспроизвела и импрессионистическую атмосферу, и джазовую фразировку классической записи Гэя. Два года спустя она говорила в интервью: «Мне нравится Марвин Гэй. Когда я пою его What’s Goin’ On?, некоторые меня спрашивают: “Зачем ты это делаешь? Это ведь песня протеста!” На что я им отвечаю: “Мне не это важно. Для меня это хорошая музыка”»[1625]. Этот же смысл она несла и широкой телевизионной публике ток-шоу Джонни Карсона в 1974 году.
Грандиозным финалом концерта стал одиннадцатиминутный C Jam Blues. После скет-соло Эллы по очереди блеснули все музыканты JATP All Stars, а затем она вовлекла их в подражательные, экспрессивные диалоги, демонстрируя свое мастерство и уверенность и вызывая смех и аплодисменты зала. По словам исследователя творчества Фицджеральд музыковеда Томаса Клири, ее скет на C Jam Blues показывает, насколько «смелой, подвижной и новаторской как солистка она становилась в поздние годы своей жизни»[1626]. И десятилетия спустя это исполнение оставалось в памяти Рэя Брауна, считавшего его «очень показательным в том, что она делала»[1627].
После этого триумфа Фицджеральд вновь сразил очередной – уже третий по счету – кризис со здоровьем. Возбуждение и энергия концерта в Санта-Монике перешли и в европейский тур, но после выступления в итальянской Вероне у нее случилось еще одно кровоизлияние в левом глазу. В глазной клинике штата Массачусетс зрение ей спасли, но лучшее, что могли ей сказать врачи, состояло в признании, что зрение ее становится «функциональным»[1628]. Она отменила все выступления вплоть до октября, и по меньшей мере один журналист – Билл Лейн из Los Angeles Sentinel – усомнился в правильности ее решения вообще продолжать работать. «Она уже стала эпохой в музыке, вызывая удивление и восхищение во всем мире, где у нее миллионы поклонников… Артисты склонны считать этих поклонников своими единственными преданными друзьями. Но в то же время эти обожающие толпы не любят, когда их любимцы постоянно спотыкаются и падают, делая вид, что не слышат тревожных сигналов»[1629].
Фицджеральд не сдавалась и какое-то функциональное зрение сохранила, но на сей раз болезнь заметно сказалась на ее общем состоянии и внешнем облике. В декабре 1972 года Хейзел Гарланд писала о «сильно поникшей и заметно постаревшей Элле Фицджеральд», преданно добавив, что «есть только одна Элла, и, я убеждена, она остается “Первой леди песни”»[1630]. Фицджеральд теперь – и на сцене и вне ее – приходилось носить очки с невероятно толстыми линзами. На людях она держалась стоически, а дома компенсировала свое состояние текущими делами и самосовершенствованием. «У меня теперь больше кулинарных книг, чем в библиотеке, – говорила она журналисту. – Я прекрасно научилась готовить»[1631]. Она занялась изучением бразильской версии португальского языка, и в течение полугода к ней на дом два раза в неделю приходил преподаватель-бразилец Оскар Шмук. «Элла хорошая ученица, – вспоминал он. – Забавно, насколько она робкая». Она говорила своему педагогу, что боится его[1632].
К знакомой ей полноценной жизни Элла вернулась осенью. «Когда врачи мне сказали, что я опять могу петь, я расплылась в улыбке до ушей», – описывала она свое чувство облегчения[1633]. Двадцать девятого ноября телевизионная аудитория увидела ее возвращение в посвященной памяти Луи Армстронга программе All Star Swing Festival, ведущим которой был Док Северинсен, популярный руководитель оркестра в известном телешоу The Tonight Show Starring Johnny Carson[1634]. В заснятом на пленку грандиозном концерте в Филармоническом зале в Нью-Йорке собрались на одной сцене Дюк Эллингтон, Диззи Гиллеспи, квартет Дейва Брубека и Бенни Гудмен. Элла получила хорошую прессу, исполнив живую Lady Be Good с Каунтом Бейси за роялем, игривую Goody Goody, посвящение Армстронгу Hello, Dolly! и тонко прочувствованную Body and Soul, ставшую главным хитом вечера.
Джазовая певица Бетти Картер вспоминала: «Элла Фицджеральд умела свинговать, как никто другой. Она могла резвиться бесконечно. В этом она бесподобна. Я вот тут видела ее по телевизору. У нее абсолютный слух. Body and Soul она сделала просто великолепно»[1635].
В финале, на One O’Clock Jump, на сцену вышли все музыканты. На заключительных титрах Фицджеральд начала танцевать, и к ней присоединился выскочивший из-за кулис Диззи Гиллеспи.
Год завершился для Эллы двумя особыми ангажементами вблизи от дома. В театре Circle Star в калифорнийском Сан-Карлосе она на неделю воссоединилась с Каунтом Бейси и его оркестром. Затем – шесть дней с трио Оскара Питерсона в Music Center в Лос-Анджелесе, где в газетной рекламе она была представлена как «Императрица американской песни»[1636]. Она повторила многие номера из концерта в Санта-Монике, а на бис разыграла с Питерсоном C Jam Blues. Леонард Фезер, к тому времени уже твердо занявший позицию ее непреклонного апологета, назвал вечер «обнадеживающе убедительным… эмоции публики были, как металлическая стружка, а Элла Фицджеральд – как магнит, притягивающий их к себе неодолимой силой». Концерт не подавался как возвращение, но на самом деле означал уже четвертое за четыре года ее выздоровление. Она была в очках с толстыми стеклами «чтобы лучше видеть публику, смутно различимую те четыре года, что она вела борьбу за свое зрение»[1637]. У нее был план и было безграничное мужество браться за любую современную музыку от джаза до мелодий телевизионной рекламы. Что еще ей было нужно? Случившийся с ней на следующий год очередной поворот в новом направлении ни она сама, ни кто бы то ни было еще в то время предвидеть не мог.