Четырнадцатого октября 1906 года в Линдене, в 21:15, после двадцати двух часов нормальных родов на свет появилась Йоханна Арендт весом 3695 граммов. Так через два месяца записала в дневник о ребенке ее мать[73]. Записи Марты Арендт – и до апреля 1908 года также ее мужа – поначалу были посвящены исключительно развитию дочери. Большие пропуски с августа 1908-го по август 1909 года, а потом – с февраля 1911-го по январь 1914 года свидетельствуют, что оказавшаяся смертельной болезнь Пауля Арендта кардинально изменила их жизнь. Началось все с того, что в июне 1908 года он потерял пост управляющего, через несколько месяцев ему пришлось уволиться, и в ноябре семья решила вернуться в Кёнигсберг. В 1911 году последовало временное пребывание Пауля в психиатрической лечебнице; Марта в тот период старалась обустроить для дочери “нормальную” жизнь. От какой болезни страдал Пауль Арендт, нигде не упоминается.
Марта была внимательным наблюдателем: ее собственные чувства скрыты между строк, она пишет лишь о своем ребенке. О том, как маленькая девочка осознала положение отца, как общалась с неизлечимо больным, как входила в мир детского сада (судя по всему, Ханна с удовольствием перенимала там роль воспитательницы), чему радовалась и чем болела, но все это резко ушло на второй план в 1913 году со смертью деда и отца. Реакции ребенка приводили Марту в недоумение: казалось, дочка не очень‐то жалеет о потере любимого дедушки, а когда умер отец, она даже пыталась утешить маму. На учебу Ханны произошедшее тоже как будто не повлияло.
В этот период вдову с дочерью поддержали многочисленные родственники и друзья.
После смерти тестя и мужа Марта уехала одна на десять недель в Париж и в горы Шварцвальда. Через год она опять отправилась путешествовать: в Карлсбад, Вену и Лондон. Богемский курорт, который она посетила в мае 1914 года вместе с сестрой Фанни, много лет служил частым местом отдыха не только ее отцу, о чем сказано выше, но и целым семействам Кон и Арендт. Вдобавок она регулярно ездила с Ханной на Балтийское море, главным образом в Нойкурен на северном побережье Земландского полуострова[74]. Бывали они, конечно, и в летнем доме, купленном Максом Арендтом в конце XIX века, – в очень популярном у кёнигсбержцев курортном городке Кранц[75], куда с конца 1885 года можно было доехать поездом. Ханна Арендт росла в безопасной среде, окруженная множеством знакомых и друзей семьи.
О школьной учебе Ханны ходят удивительные истории, и это, несомненно, обратные проекции: разве могли школьные годы такой личности пройти непримечательно? Но как же все было на самом деле и сохранились ли свидетельства тех дней? В Берлинской государственной библиотеке есть интересный документ на эту тему. На десятой его странице значится: на 1 февраля 1925 года зарегистрировано 337 учеников, из них 315 лютеран, 22 католика, “диссидентов” нет, евреев тоже нет. Таковы данные о конфессии и религии. Гражданами Пруссии были 329 гимназистов; кроме того, в гимназии учились два непрусских немца и шесть иностранцев.
На той же странице, в самом конце списка учеников, получивших в отчетном 1924/25 году аттестат зрелости, бросается в глаза кое‐что необычное: за номером 1147 следует не 1148, а слово Schulfremd – “чуждая школе”[76]. В той же строке особенности продолжаются: в графах “религия” и “выбранная профессия” – прочерки. Но дата рождения все‐таки есть: 14.10.1906, гражданство – Пруссия. Эти сведения соответствуют имени “Йоханна Арендт” в Отчете за 1924/25 учебный год Государственной Вильгельмовской гимназии Кёнигсберга в Пруссии.
В отчете, составленном директором, на классическом канцелярском языке сообщается о школьной жизни и примечательных событиях, приводятся точные сведения о количестве учеников и учителей. Образовательному учреждению необходимо обладать некоторым блеском, и этой цели служит – а как же иначе в прусской протестантской классической гимназии? – учебный план: с первого же года учебы (Sexta)[77] восемь уроков латыни в неделю, на четвертом году (Untertertia) прибавлялись шесть часов древнегреческого и два часа французского. И так продолжалось почти до Prima – предпоследнего года обучения. В отчете приводится подробный список текстов для чтения: в нем и полные собрания сочинений классиков, и однотомники избранных произведений – их составление было своего рода спортом немецких гимназических учителей. Факультативно можно было изучать испанский, русский или иврит. По сравнению с древними языками немецкий язык и математика с четырьмя, а начиная с четвертого года (Untertertia) – всего с тремя уроками в неделю выглядели очень скромно. Во всем этом нет ничего необычного для классической гимназии того времени. Для Ханны Арендт Вильгельмовская гимназия наверняка мало чем отличалась от школ, где она училась прежде.
Три выпускника были освобождены от устных экзаменов после письменных работ. “Йоханны Арендт” среди них не было, так как прусские школьные правила запрещали освобождение “чуждых школе”. Из шестнадцати гимназистов, успешно сдавших выпускные экзамены, семеро были младше Йоханны. Все ее товарищи по выпуску были юношами, что неудивительно в мужской гимназии, и все без исключения – лютеране. О лучших учениках, наградах и иных отличиях в отчете нет ни слова. На первый взгляд это абсолютно обычный выпуск для начала политически и экономически стабильной фазы Веймарской республики. Но все же в нем было одно исключение: та самая сторонняя ученица без конфессиональной принадлежности. В действительности для Вильгельмовской гимназии это был случай чрезвычайный: насколько возможно судить по документам, Ханна Арендт была единственным выпускником женского пола за всю историю этого учебного заведения.
Последняя запись в дневнике Марты Арендт не содержит точной даты: “1918: Переводные экзамены сданы без труда. Каникулы в Нойкурене – для нее лучше любого путешествия”. С тех пор, за исключением процитированного годового отчета Вильгельмовской гимназии, нет никаких свидетельств современников об отрочестве и ранней юности Ханны Арендт. Хотя эти годы, судя по всему, были полны событий. Поначалу, кажется, с учебой у нее все шло хорошо; во всяком случае, основание для такого предположения дает машинописная биография Арендт из документов, подготовленных к защите диссертации в Гейдельбергском университете. Согласно этой биографии, с 1913 по 1919 год Ханна постоянно училась в школе для девочек под руководством старшей учительницы фройляйн Эльвиры Житник. Школа была основана в 1898 году, через четыре года обособилась и с годами становилась все более популярной. Ее посещали в основном девочки из буржуазных семей, и Ханна Арендт, как писала мать в дневнике, хорошо чувствовала себя в кругу одноклассниц и учительниц. Однако политические взгляды Эльвиры Житник вызывают вопросы. По крайней мере, в 1920‐е годы ее имя то и дело всплывало на региональных выборах в Восточной Пруссии в списках кандидатов от антисемитской Германской социалистической партии (DtSP).
“Русские приближаются к Кёнигсбергу”, – записала в дневник Марта Арендт в 1914 году, когда началась война, и сбежала с Ханной в Берлин. Там девочка посещала известный лицей в районе Шарлоттенбург – Школу имени Софии Шарлотты, а через десять недель, когда военная угроза миновала, вернулась домой. Две русские армии пошли в наступление на Кёнигсберг вскоре после начала Первой мировой войны, но оно закончилось победой германских войск в битве при Танненберге. По возвращении в Кёнигсберг Ханна, и прежде часто болевшая, но хорошо успевавшая в школе, стала более нервной, болела тяжелее. Мать пишет о больших трудностях в общении с ребенком, ее крайней чувствительности: “Вот была бы она в отцовскую породу! Арендты менее эмоциональны, чем люди нашего склада, и потому умеют справляться с жизнью куда лучше”.
Затем записи в дневнике появляются все реже; о годах с 1915‐го по 1918‐й можно узнать лишь, что Ханна часто температурила, любила играть с друзьями, выезжать за город и, по семейной традиции, путешествовать в Карлсбад и соседний Мариенбад (ныне – Марианске-Лазне). Есть запись и о том, что 1 сентября 1916 года на фронте умер от инфекции Рафаэль Кон – дядя Ханны, младший на два года брат Марты, до призыва работавший врачом в Шарлоттенбурге, – однако это событие, кажется, не вызвало особой реакции. Училась девочка то хорошо, то посредственно, то отлично, легко запоминала тексты наизусть.
О годах с 1919‐го по 1922‐й, когда Ханна училась в престижной женской гимназии “Школа королевы Луизы”, архивы молчат; этот период сокрыт в тумане. Источники того времени не проясняют, почему девочка ушла или была исключена из школы. Поэтому в различных мемуарах то и дело проскакивают намеки на антисемитскую травлю и нападки на Ханну, о чем сама она впоследствии упоминала лишь в общих чертах. Однако о готовности матери дать отпор и ее принципе, согласно которому нужно защищаться как еврей(ка), если на тебя нападают по национальному признаку, Арендт говорила ясно и четко, и в такие моменты казалось, будто она и в самом деле сталкивалась с проявлениями антисемитизма.
Тем не менее в сохранившихся личных делах учителей гимназии не находится записей, указывающих на какие‐либо враждебные действия против учениц вообще и против евреек в частности. Но ведь отчеты пишут люди, а о бытовом антисемитизме никогда не писали официально. Это относится и к газетам того времени.
И все‐таки стоит заглянуть в единственный дошедший до нас источник – потрепанный временем машинописный экземпляр школьного отчета за 1921/22 учебный год, то есть за последний год Арендт в Школе королевы Луизы. Директор и не подумал докладывать об отчислениях или иных проблемах, если не считать удивительно большого числа больничных в педагогическом составе. Зато сообщается о возвращении на работу в гимназию Маргареты Хайне, заседавшей в ландтаге в 1919–1921 годах от леволиберальной Немецкой демократической партии (DDP). Уроженка города Целле, что находится в тридцати пяти километрах от Ганновера, Хайне не раз в своей жизни оказывалась первопроходцем: одна из первых девушек, окончивших гимназию; первая женщина, получившая степень доктора на философском факультете Мюнхенского университета Людвига-Максимилиана; в 1905 году стала первым председателем мюнхенского Общества студенток. Она публиковалась в Die Frau и других журналах об эмансипации и правах женщин. “Фройляйн доктор старшая учительница” была известной в Кёнигсберге персоной, а ее шестикомнатная квартира, по описаниям современников, полная книг и антикварной мебели, – популярным местом встреч интеллигенции. Возможно, Арендт была знакома с Хайне. Школа королевы Луизы имела репутацию либерального учебного заведения, старавшегося доказать, что девочки способны учиться не хуже мальчиков. Публичный облик гимназии был безупречен.
После ухода из Школы королевы Луизы Ханна перешла на домашнее обучение. Через год, на Пасху 1922‐го, она сдала экстерном в Хуфенской гимназии экзамены на аттестат, необходимый для перевода в предвыпускной класс. Смену школы, точнее отсутствие Ханны на уроках, заметили и ее друзья[78]. Затем снова последовали частные уроки и один семестр изучения философии в Берлинском университете зимой 1923/24 года, в основном у католического философа-религиоведа Романо Гвардини, и, наконец, Ханна Арендт получила аттестат зрелости в Вильгельмовской гимназии от 12 сентября 1924 года. Сам документ утрачен.
Если вернуться к строке о Йоханне Арендт в списке выпускников, то, конечно, сразу бросится в глаза, что она или ее мать не указали никакой религии. Неужели из‐за столкновений с антисемитизмом? И почему Ханна сдавала экзамены в основанной только в 1874 году классической гимназии для юношей? Ведь в этой гимназии, хоть в целом и уважаемой, практически никогда не учились евреи. Как уже говорилось, в Кёнигсберге работали старинные, уважаемые во всей Германии, как тогда говорили, “достопочтенные” учебные заведения, в отчетах которых с XIX века еврейские ученики не просто появлялись, но постоянно оказывались большинством в выпускных классах. Возможно, родные Ханны были знакомы с директором Вильгельмовской гимназии Хансом Тимреком? Или с его другом и коллегой, специалистом по Гердеру Вильгельмом Доббеком? А может, просто это была единственная гимназия, где принимали экзамены у экстернов?
Легче ответить на вопрос, кем были одноклассники Арендт. Двое из них наряду с ней обрели определенную известность. Археолог Рейнхард Луллис пережил годы Третьего рейха без явного одобрения новой власти, но и без явных актов сопротивления и занимался своим делом в музеях и на раскопках. Позднее он стал внештатным профессором Гёттингенского университета и ближе к концу жизни поучаствовал в создании труда, который при всей свойственной ему и характерной для того времени романтизации археологии положил начало изучению истории этой науки в XX веке.
Вторым из одноклассников Арендт, добившихся впоследствии некоторой известности, был Айтель-Фридрих Риссман. Получив степень доктора медицины в 1933 году в Киле, он вел практику в Шарлоттенбурге и время от времени публиковал научные статьи. Когда началась война, он в ноябре 1939 года вдруг оказался в Польше заместителем директора и руководителем отделения внутренних болезней окружной больницы в Кракове, только что оккупированном немцами и объявленном столицей Генерал-губернаторства. Там Риссман не только лечил раненых солдат и больных “соотечественников”, но и контактировал с берлинскими лидерами нацистов. Его имя встречается в одном примечательном списке участников, приложенном к Протоколу рабочего заседания департамента здравоохранения в Правительстве Генерал-губернаторства в Крынице в период с 13 по 16 октября 1941 года. Заявленная тема заседания – “противоэпидемические меры” – была лишь прикрытием[79]. На самом же деле под “аплодисменты”, отмеченные в протоколе, ковались планы по уничтожению запертого в Варшавском гетто еврейского населения. После войны Риссман дорос до директора Берлинской больницы в Пренцлауэр-Берге, получал награды ГДР и остался в памяти многих дружелюбным коллегой, что зафиксировано в некрологах.
Были у Ханны Арендт и другие школьные друзья – ровесники, помладше и постарше, – о которых она вспоминала до самой смерти, и со многими из них она тесно или по крайней мере регулярно общалась. Сохранившиеся письма свидетельствуют, что такого‐то или такую‐то она знала еще с Кёнигсберга и затем давала упомянутому лицу краткую характеристику – резкую или хвалебную. Многие из друзей юности сопровождали Ханну всю жизнь, и она поддерживала с ними дружбу. В их числе Эрнст Грумах, Хелла Йенш и Аннелиза Мендельсон. Последняя вышла замуж за философа Эриха (Эрика) Вайля и взяла имя Анне Вайль.
О том, что Ханна Арендт была порой сверхчувствительной девочкой, а ученицей – то гениальной, то посредственной, то даже плохой, что мать считала ее “трудной” и “строптивой” и поневоле отправила ее в обязательную еврейскую религиозную школу, – обо всем этом можно узнать из дневника Марты.
Существенным событием в жизни Ханны – наряду с уходом деда, на чью выдержанную в еврейских традициях похоронную процессию она смотрела из окна, так как была больна, и смертью отца в тот же год, которые, по утверждению матери, не отразились на состоянии и поведении девочки, – стал новый брак Марты Арендт, заключенный в 1920 году. Вдовец Мартин Беервальд из еврейской семьи, тоже проживавшей в Кёнигсберге уже три поколения, был – если верить рассказам – старым знакомым Марты, что вполне возможно, поскольку он долгое время жил и работал на улице Фордере Форштадт. Он родился в 1869 году, торговал скобяными изделиями и жил на Бузольтштрассе[80] вместе с двумя дочками – Кларой 1901 года рождения и Евой на год младше. Отношения Ханны Арендт со старшими сводными сестрами были непростыми. Сохранившиеся фотографии производят впечатление постановочных и едва ли позволяют судить о том, как на самом деле общались между собой члены семьи.
Клара, похоже, была талантливой пианисткой и училась в Берлине на фармаколога, но уже в 1932 году она умерла – возможно, совершила самоубийство. Поэтому Ханна и Ева заботились о матери (и мачехе) вдвоем, когда в 1933 году ко власти в Германии пришли национал-социалисты.
Трудно сказать однозначно, был ли второй брак Марты отчасти обусловлен финансовыми соображениями. У семейства Беервальдов было куда меньше известности в городе, чем у Арендтов, но не обязательно меньше активов. Мартин Беервальд вместе с овдовевшей сестрой управлял данцигской фирмой с филиалом в Кёнигсберге; в 1921 году он объединил ее с другими магазинами скобяных изделий и стал одним из директоров компании. В ее документах значится 7 миллионов марок уставного капитала. Марта и Пауль, конечно, не бедствовали после смерти Макса Арендта, так как он со второй своей женой подписал контракт о раздельном имуществе, но в каком финансовом положении была Марта в 1920 году накануне брака с Беервальдом, выяснить не удалось. Свою падчерицу, Ханну, Беервальд считал своенравной, типичным единственным ребенком, и она на всю жизнь осталась для него чужой, как и он для нее, о чем пишут свидетельницы их отношений.
Если привязанность к новой семье была невозможной, то кто же оставался? Ханна Арендт уже в раннем возрасте проявила свое выдающееся умение дружить. Она была в теплых отношениях с двоюродным братом Эрнстом Фюрстом и его будущей женой Кэте Левин, с Конрадом (Йорамом) Якоби и его братом Генрихом (Ханохом), с Эрнстом Грумахом, с уроженкой Гумбиннена Фридой Грюнвальд, которая в 1931 году вышла замуж за врача Фридриха Л. Кроненбергера из Идар-Оберштайна, и самое главное: Грумах познакомил Ханну со своей родственницей Аннелизой Мендельсон. Также она дружила с будущим врачом Хайнцем Лихтенштейном и с время от времени проживавшим в Палестине Альфредом Марксом – впоследствии важным участником движения кибуцей, чья сестра Китти Маркс-Штайншнайдер тоже была знакома с Арендт. Когда Ханна познакомилась с Хеллой Рибензам (в замужестве Йенш), неизвестно. Возможно, что они какое‐то время учились в одной школе.