В конце 1850‐х годов “коммерсант” Арон Арендт в документах и переписях становится “материалистом”, то есть торговцем бакалейными товарами, а затем и “торговцем готовыми изделиями”. С этих пор братья Арон и Симон стали сотрудничать теснее. В 1864 году Арон зарегистрировал место жительства и “магазин готовых изделий” по адресу Фордере Форштадт, 68. Таким образом, он жил в непосредственной близости от освященной в 1855 году Польской школы, расположенной в доме 71а. Официально она называлась Синагога Фордере Форштадт, пользовалась большой популярностью у странствующих талмудистов Восточной Европы и впоследствии стала интеллектуальным центром кёнигсбергских ортодоксальных евреев[48].
Третьего апреля 1864 года издание Königlich Preußische Staats-Anzeiger опубликовало сообщение Королевской коллегии коммерции и морского дела Кёнигсберга о том, что местный коммерсант Арон Арендт выдал Максу Арендту, также проживающему в Кёнигсберге, генеральную доверенность на “Торговое общество А. Арендт”. Максом называл себя старший сын Арона Маркус; именно он станет дедом Ханны Арендт. Через два дня после выдачи доверенности Ароном Максу младший брат Арона Симон приобрел фирму Sommerfeld и уже осенью того же года нанял доверенного управляющего. Арон по‐прежнему занимался “торговлей готовыми изделиями”, а вот Симон к тому времени переключился с “оптовой торговли табаком и сигарами” на “торговлю тканями и букскином оптом и в розницу”. Букскин, который в Германии называли “козлиным мехом”, – это ткань из нечесаной шерсти или смеси разных видов шерсти. Именно этим типом товаров впоследствии заинтересуется и Арон: переселившись в Берлин в 1872 году вслед за несколькими дочерями и сыновьями, он тоже откроет торговлю тканями, причем весьма успешную.
Наем доверенного управляющего служит явным показателем экономического благополучия, и в следующем, 1865 году оно стало еще более очевидным: Арон купил дом по адресу Фордере Форштадт, 68, – по‐видимому, свою первую недвижимость в городе, где он прожил к тому моменту двадцать пять лет. Однако это было лишь началом его истории успеха. В мае 1866 года в Königlich Preußische Staats-Anzeiger опубликовали следующее сообщение:
Согласно постановлению от 18 мая 1866 г. в наш реестр коммерческих предприятий 26 мая сего года за номером 115 внесена открытая здесь фирма А. Арендта (филиал одноименного головного предприятия в Кёнигсберге) и ее владелец коммерсант Арон Арендт из Кёнигсберга. Ортельсбург, Королевский окружной суд.
Открытие филиала в Ортельсбурге[49], в 130 километрах по прямой к югу от Кёнигсберга, было значительным событием – очевидно, дела у Арона Арендта шли хорошо. Причины для выбора этого места уже не установить: может, там активизировалась торговля с Восточной Европой, может, там жили родственники, которых надо было приобщить к успешному бизнесу, – и то и другое в те времена было распространенным мотивом для кёнигсбергских предпринимателей средней руки, чтобы открывать филиалы на восточных территориях.
В 1866 году в адресной книге Кёнигсберга впервые упоминается некий Якоб Кон по адресу Фордере Форштадт, 10. Якоб, о котором удалось собрать гораздо меньше сведений, чем об Ароне, станет дедом Ханны Арендт по материнской линии.
Годом позже Арон впервые чуть подробнее описал свою предпринимательскую деятельность: в документах речь идет о “торговле сырьем и янтарем”. В 1870 году, в начале того периода, который авторитетный знаток истории Кёнигсберга Фриц Гаузе назовет “золотым веком” города, Арон Арендт вместе с братом Симоном занялись комиссионной торговлей пенькой и льном, причем ориентированной на экспорт и, что очень важно, за счет собственных средств. Фирма братьев Арендт была зарегистрирована по адресу Фордере Форштадт, 68, – в доме, уже принадлежащем Арону.
За два года до этого, в 1868 году, Макс Арендт снял квартиру по соседству; будучи доверенным управляющим у отца, он обрел относительную экономическую независимость. И еще до переезда из родительского дома, 6 января, Макс женился на восемнадцатилетней Йоханне (Ханне) Вольгемут – дочери сапожника Иуды Исаака Вольгемута и Эстер Цирель, урожденной Хейманн, как значится в свидетельстве о браке. Невесте, родившейся 21 октября 1849 года в поместье Чункен[50], примерно в 150 километрах к востоку от Кёнигсберга, для вступления в брак потребовалось подтвердить документы, поскольку семья Йоханны, вероятно, остановилась там проездом, когда девочка появилась на свет[51]. Со стороны Макса Арендта прилагалась справка от еврейской общины, подтверждавшая его возраст и выданная в 1861 году для прусской армии. Проходил ли Макс военную службу, остается неясным, однако вполне вероятным – это объясняло бы, почему он всегда считал себя патриотом Германии.
Помимо свадьбы Макса в 1868 году в семействе Арендт произошло еще одно событие: Арон реорганизовал свой бизнес, объединив таким образом два поколения семьи. В Königlich Preußische Staats-Anzeiger от 10 сентября содержится следующая заметка:
Местный коммерсант Арон Арендт продал свою торговую фирму “А. Арендт” коммерсанту Максу Арендту и коммерсанту Симону Арендту (оба кёнигсбержцы). Фирма сохранит название и будет управляться ими совместно.
То есть Арон посчитал свое дело налаженным и передал его сыну и младшему брату, а сам через два года занялся предпринимательством в другой сфере. Седьмого сентября 1871 года основанная им торговая фирма в конце концов была ликвидирована, а Симон и Макс снова повели свои дела порознь. В тот же день Макс учредил торговое предприятие “Макс Арендт и Ко” совместно с компаньоном Генрихом Лихтенштейном, а его дядя – фирму “Симон Арендт и Ко” совместно с неким Юлиусом Данцигером.
На следующий год Арон продал дом 68 на Фордере Форштадт брату Симону и переехал из Кёнигсберга в Берлин, где открыл упомянутую ранее фирму по торговле тканями на площади Молькенмаркт в центре города. В этом деле, как и прежде, ему помогали дети и сопутствовал коммерческий успех: рекламные объявления фирмы можно было увидеть в газетах по всей Германии.
Двадцать пятого октября 1873 года у Макса и Йоханны Арендт родился сын: в два часа пополуночи на свет появился Пауль, отец Ханны Арендт. Через неполный год – в сентябре 1874‐го – Макс выдал жене генеральную доверенность на управление своей фирмой. Возможно, причиной тому были налоговые соображения, однако здесь явно просматривается тесная связь между супругами: генеральную доверенность женам выдавали не часто. А уже 11 ноября 1874 года, через год после Пауля, родилась дочь Генриетта.
В жизнь Якоба Кона и его жены Фанни, родившейся в России в семействе Шпиро, 1874 год тоже принес важные перемены: 18 мая в 5:30 утра, согласно свидетельству о рождении, появилась на свет их дочь Марта – мать Ханны Арендт.
Следующее событие в семействе Арендт произошло 5 марта 1876 года: в возрасте всего лишь 26 лет умерла Йоханна. Вдовец Макс, к тому времени руководитель “товарищества” по торговле готовыми изделиями, в том же году приобрел дом 4 на Хинтере Форштадт. Вероятно, чтобы обеспечить уход за двоими детьми, он в 1877 году женился на младшей сестре Йоханны Кларе и опубликовал объявление о регулировании имущественных отношений:
Местный коммерсант Макс Арендт при вступлении в брак с Кларой, урожденной Вольгемут, по контракту от 4 июня 1877 г. исключил общность имущества и доходов с супругой; нынешнее имущество супруги и все, что будет получено ею в браке как наследство, дар, выигрыш или иным путем, останется ее личной собственностью.
Такое разделение имущества, характерное для многих браков в семействе Арендт, отражает в том числе степень участия женщин в коммерческих делах и успехах мужей.
В том же 1877 году в Берлине скончался Арон Арендт. Его фирму возглавил сын Бенно; филиал в Ортельсбурге через несколько лет был ликвидирован. Об отношениях между берлинскими и кёнигсбергскими Арендтами ничего не известно. Во всяком случае, объявления о рождениях, помолвках, свадьбах и кончинах публиковались и в берлинских газетах, а значит, можно предположить, что второй по значимости для Арендтов город был частью жизни их семьи.
В 1879 году Макс с семьей переехал. Он продал дом на Фордере Форштадт, но остался верен своему району: приобрел большую светлую квартиру на Кнохенштрассе, 42, а контора его фирмы находилась по соседству – на Кнохенштрассе, 37. Уже в 1880‐м последовал новый переезд – в смежные дома 5 и 6 на той же улице, где он стал жить и вести свои дела. Еще через год Макс сменил и сферу интересов: теперь он занялся экспортом ветоши для производства бумаги[52], а его дядя Симон начал торговать оптом “готовыми изделиями и чаем” и вдобавок тоже экспортировал ветошь. Значение этого бизнеса раскрывают документы судебной тяжбы 1881 года. В газете Kölnische Zeitung, исполнявшей функцию официального вестника, 4 мая был опубликован иск Макса к известному предприятию международной торговли John Pfeffer & Cie со штаб-квартирами в Генте и Кёльне. Сумма иска – 14 575,95 золотых марок[53]. Законтрактованная в октябре 1880 года поставка 100 тысяч килограммов ветоши не была оплачена. Девятого июня начался процесс, который длился в разных странах более трех лет, и в конце концов Макс выиграл суд. Именно торговля ветошью привела его семью к процветанию.
Однако 1881 год интересен не только общими делами Макса и Симона Арендтов. “Комиссионное предприятие” Якоба Нохема Кона (вероятно, он стал использовать полное имя, чтобы его не путали с многочисленными тезками и однофамильцами в деловых кругах Кёнигсберга) тоже переехало. Контора расположилась на острове Кнайпхоф[54] по адресу Ланггассе, 51, а семья поселилась на Кнохенштрассе, 5–6, то есть именно в тех домах, где уже жили Арендты. Следовательно, родители Ханны Арендт познакомились самое позднее в возрасте семи-восьми лет.
Целых восемь лет Арендты и Коны жили в одном доме, и лишь в 1889 году Арендты переехали несколькими домами дальше, в дом 19 на той же Кнохенштрассе, который, как и предыдущий, стал и местом обитания семьи, и головным офисом фирмы. Таким образом, Марта Кон и Пауль Арендт росли вместе, получали сходные впечатления, видели, как богатеют их семьи, и могли наблюдать за жизнью друг друга. Поскольку в официальных архивах не сохранилось ни дневников, ни писем, ни иных личных документов, отношения семейств Арендт и Кон можно лишь приблизительно проследить по общедоступным источникам.
Дом 19 на Кнохенштрассе еще сыграет роль в истории обеих семей: его купит Якоб Нохем Кон. Других следов в публичной жизни города и еврейской общины Кон почти не оставил. Иногда его имя встречается в списках жертвователей на нужды еврейских учреждений; в частности, Еврейский сиротский дом упомянул его в 1911 году в статье по случаю пятидесятилетия со дня основания. Ближе к концу жизни Якоб Нохем Кон ездил на воды в Карлсбад (ныне – Карловы Вары) то с женой, то без, причем останавливались они в известном благодаря визитам писателя Адальберта Штифтера пансионате “Два принца” с богатыми традициями. Управляла пансионатом чета христиан, и кашрут там, разумеется, не соблюдался, из чего можно сделать выводы о степени религиозности Якоба Кона. С достаточной уверенностью можно сказать одно: на момент смерти в ночь с 8 на 9 апреля 1906 года в доме на Кнохенштрассе, 19, Кон был состоятельным коммерсантом, которому принадлежали несколько жилых и складских строений в Кёнигсберге.
Стоит снова обратиться к более раннему периоду и подробнее взглянуть на Кёнигсберг, в котором добивались успеха семьи Арендтов и Конов. Статья из энциклопедии 1885 года описывает город так:
Старые районы города состоят из узких улиц, пересекающихся в самом центре под практически прямыми углами; они застроены высокими – часто в пять этажей, – узкими, вытянутыми в глубину домами с треугольными фронтонами; нижние этажи этих домов имеют выступы, которые здесь называют словом Wolm. Остров Кнайпхоф застроен домами на сваях, здесь живут преимущественно богатые купцы. В Старом городе расположены ремесленные мастерские. В самом старинном квартале Лёбенихт – пивоварни. Эти три квартала – образец ганзейского стиля в архитектуре, лучше всего он сохранился на Ланггассе в Кнайпхофе. Поскольку острый недостаток пространства позволял зданиям расти только вверх, здесь, особенно в Старом городе, дворы часто расположены на значительной высоте – построены на дополнительных ярусах, обмазаны дегтем и снабжены металлическими перилами. В этой части города зимой и весной большинство подвалов заливает водой, которую приходится часто откачивать. На Кёнигсштрассе, Юнкерштрассе, Фордере Форштадт, Клаппервизе, Фордерер-Росгартен и в других пригородах высятся статные, красивые частные дома. […] Окраинный район, часть которого между улицей Фордере Форштадт и фортом Фридрихсбург называется “Остров Венеция”, – место жительства евреев[55].
Таким образом, экономический успех семейства Арендт совпал, что неудивительно, с общим развитием Кёнигсберга. По крайней мере с 1850‐х годов город-крепость постоянно перестраивался. Местные жители и туристы, желающие пройтись по следам Иммануила Канта, сталкивались с одной и той же проблемой: если они и находили адреса, попавшие в путеводители благодаря прилежным биографам философа, то с большим трудом[56]. Строительство десятью годами ранее второго кольца фортификационных сооружений в некоторой степени противоречило росту населения, которому способствовало экономическое развитие города. Важный вклад в это развитие внесло масштабное строительство железнодорожной сети в 1852–1885 годах, которое кардинально изменило значение Кёнигсберга для импорта товаров из Восточной Европы и поставок вглубь Германской империи. От появления железных дорог особенно выиграла торговля лесом, зерном и чаем.
Ограничивали развитие река Прегель и устаревшие портовые сооружения. Хотя судоходность реки постоянно улучшалась, власти города не спешили с масштабной реконструкцией сооружений и расширением порта: работы начались лишь в 1899 году, когда купечество и градоначальники, оценив ситуацию, сошлись во мнении, что Кёнигсберг больше не может конкурировать с восточноевропейскими городами и надо наконец что‐то менять. А до тех пор дело ограничивалось текущим ремонтом порта и обновлением мостов. Только в 1901 году, после двадцати двух лет работ, фарватер от Кёнигсберга до Пиллау (ныне – Балтийск) был модернизирован настолько, что по нему смогли проходить крупнотоннажные суда. “Новый” порт, наконец открытый в 1904 году, вскоре тоже оказался слишком мал. Тогда в Кёнигсберге окончательно поняли силу современного капитализма и признали, что, несмотря на всякие программы поддержки, такие как открытие ярмарок и улучшение железнодорожного сообщения, город по‐прежнему отстает в развитии от империи и ему жизненно необходимо стать экономическим центром международного уровня.
Чрезвычайно кратко описанное здесь несоответствие (естественных) границ Кёнигсберга экономическому росту города заботило власти вплоть до середины 1920‐х годов. Очевидной проблемой было расположение города на окраине Германской империи: для связи с другими торговыми центрами приходилось преодолевать большие расстояния, и это не могли изменить ни современная железнодорожная сеть, ни морское судоходство, ни большой речной порт[57].
В середине 1880‐х годов Макс Арендт все еще торговал ветошью, как и его дядя Симон, ушедший из чайного бизнеса, – вероятно, потому, что не смог или не захотел поддерживать связи с воротилами кёнигсбергского чайного экспорта. Точных данных о состоянии Арендтов найти не удалось. В весьма ограниченных источниках о кёнигсбергской чайной торговле фамилий Арендт и Кон не содержится.
В отличие от своего многолетнего соседа Кона Макс Арендт был известной в городе персоной. Не позднее 1890‐х годов он стал занимать должности в еврейской общине и городском самоуправлении и выполнять общественные функции. То, какую роль он играл в делах города и еврейской общины, показывает репортаж о его похоронах, опубликованный 22 марта 1913 года, через пять дней после его смерти, в газете Königsberger Hartungsche Zeitung[58]. Поскольку о почитаемом Ханной Арендт дедушке осталось очень мало свидетельств и к тому же текст дает редкую возможность взглянуть на среду преуспевающих буржуазных евреев Кёнигсберга, позволим себе здесь пространную цитату:
В Страстную пятницу в присутствии многочисленных представителей широких кругов общества проводили в последний путь прах коммерсанта и многолетнего члена городского совета Макса Арендта, скончавшегося во вторник после долгих страданий в возрасте семидесяти лет.
Гроб с бренными останками усопшего, украшенный последними дарами любви и почтения, был установлен в доме прощания посреди зеленеющей рощи на Трагхаймер-Пульверштрассе. Около полудня здесь состоялось большое траурное собрание. Помимо близких родственников присутствовали: второй заместитель председателя городского совета штадтрат в отставке Браун, штадтраты Зембрицки и Леманн, проф. д-р Лассар-Кон и Корн, а также многие депутаты городского совета, члены правления Коллегии представителей иудейской общины и многочисленные попечители благотворительных учреждений. Звучала приглушенная музыка на фисгармонии, затем верховный раввин д-р Фогельштейн, опираясь на стих из Псалтири, произнес надгробную речь о новопреставленном, тепло воспринятую публикой. Он описал почившего как личность ярко очерченную, не без острых углов, однако полную добросердечной любви к ближнему и глубоко религиозную, как цельного человека, исполненного великой преданности долгу и до самого конца жизни отдававшего все силы не только своему узкому кругу деятельности, но и широкой общественности, особенно служению на благо родного города. Большие заслуги покойный имел также в области благотворительности, и вместе с семьей скорбит иудейская община, потерявшая одного из лучших своих представителей. […] Нескончаемой вереницей траурная процессия двинулась […] в сторону еврейского кладбища у Королевских ворот.
При всей свойственной жанру патетике оставшийся анонимным автор набросал точный портрет Макса Арендта – активного общественного деятеля, вовлеченного в работу важнейших городских и еврейских организаций. В 1898 году он стал членом городского совета, и его двадцатилетняя деятельность в различных органах еврейской общины в 1911 году привела его на вершину Собрания представителей, где он оставался до самой смерти. Обязанности председателя он выполнял также в еврейских организациях “Хевра кадиша” – Обществе по уходу за больными и погребению, как оно называлось в Кёнигсберге, – и в Центральной комиссии помощи бедным. Еврейский сиротский дом он поддерживал не только деньгами, но и как консультант, состоял в Обществе помощи больным российским евреям и много лет был казначеем Общества еврейской истории и культуры. Кроме того, Макс Арендт стал сооснователем Кёнигсбергской ложи имени Канта независимого ордена “Бней-Брит” и выполнял различные функции в городских органах самоуправления. Он был близок к Центральному объединению немецких граждан иудейского вероисповедания, к тому же никогда не избегал дискуссий с молодыми представителями набирающего силу сионизма. В репортажах того времени о дебатах в Кёнигсберге, посвященных настоящему и будущему еврейской жизни, отмечается, что Макс Арендт участвовал в обсуждениях и ясно обозначал свою позицию. Так, он упоминается как официальный представитель Собрания представителей на мероприятиях сионистского Союза еврейских студентов, а в гораздо более поздних мемуарах его называют ценным собеседником в дискуссиях о верном курсе еврейской жизни в новейшее время[59].
Попытка реконструировать политическую линию Макса Арендта во внутриеврейских делах неизбежно приведет нас к слову “нейтралитет”. С его точки зрения, любая еврейская организация должна была публично высказываться так, чтобы ее мнение могло поддержать все общество Кёнигсберга[60]. О том, что это была не просто личная позиция или оценка ситуации, говорит решение либерального Центрального объединения немецких граждан иудейского вероисповедания: все созданные в рамках общества кружки обязаны были подписать согласие с “принципом нейтралитета”, иначе следовало исключение из организации[61]. Очевидно, Макс Арендт на примере своей семьи и ближайшего окружения осознавал преимущества того, что в буржуазном обществе любят называть “эмансипацией евреев”.
Хотя на рубеже веков Макс Арендт все еще торговал ветошью, постепенно он выбрался из Фордере Форштадт, все больше инвестировал и в конце концов приобрел долю в старой солидной фирме Lingen Co., производящей оборудование для водоснабжения и водоотведения. Как сказано в некрологе, последние годы Арендт прожил в престижном буржуазном квартале на Трагхаймер-Пульверштрассе, 21, в ста метрах от старого еврейского кладбища. Этажом ниже в этом доме жил окружной судья Артур Варда (1871–1929), родившийся и умерший в Кёнигсберге, чрезвычайно эрудированный почитатель Канта, который был одним из издателей его рукописного наследия, существенно повлиявшего на современный образ знаменитого философа.