Согласно имеющимся источникам, история рода Арендт началась в тридцати километрах к юго-западу от Кёнигсберга – в Цинтене[35], получившем статус города в 1313 году. Хроники впервые упоминают постоянно проживающих в Цинтене евреев в 1810 году. По переписи 1831 года, в городе жило 2069 человек, из них около 80 евреев. Кёнигсбергская книга регистрации актов о заключении брака содержит запись о том, что 6 января 1839 года поженились двое из них: Арон Арндт и Генриетта Леви – прадед и прабабка Ханны Арендт. Есть упоминания и родителей Арона, Йозефа и Розы Арндт, но никаких сведений о них разыскать не удалось. Вполне вероятно, что они были родом из Бартенштайна[36], где, например, родился брат Арона Симон, и тогда историю семейства Арндт в Восточной Пруссии можно считать еще на одно поколение длиннее. Рожденный в 1818 году, Арон к моменту вступления в брак именовался в документах “коммерсантом”, однако выяснить, в чем именно заключалась его деятельность, оказалось невозможно, как и найти сведения о его жене.

Вскоре после свадьбы последовал переезд в Кёнигсберг, где 3 апреля 1841 года у Арона и Генриетты родилась дочь Фанни. Не прошло и двух лет, как 3 февраля 1843 года родился сын Маркус, на следующий год – Шарлотта, затем Доротея, умершая в детстве, потом Селли и Розали, Бенно в 1853‐м и Маргарета в 1855‐м; последняя тоже прожила лишь восемь лет.

Наконец, в 1859 году родилась Йоханна, в честь которой, по одной из версий семейной истории, назвали Ханну Арендт. Йоханна впоследствии вышла замуж за очень состоятельного кёнигсбергского еврея – купца Георга Хольдака, приняла лютеранство и родила двоих сыновей, которых помнят и по сей день. Ханс Хольдак стал всемирно известным пионером механизации сельского хозяйства и преподавал на кафедре агротехники в Лейпцигском университете. Младший на год Феликс Хольдак, юрист и философ права, преподавал в Техническом институте Дрездена и Тарандтской лесной академии и занимался среди прочего вопросами методологии права[37]. Будучи так называемыми полуевреями, братья были вынуждены уйти в отставку: Феликс – в 1934 году, Ханс – в 1935‐м; Йоханна умерла в 1936‐м.

Об Ароне Арендте – вскоре после женитьбы он стал представляться и подписываться так, хотя в официальных документах по‐прежнему значилась фамилия Арндт – до нас дошло очень мало сведений. На его имя можно наткнуться в рассказах, основанных порой на неизвестных источниках и бытующих во множестве вокруг фигуры Ханны Арендт и ее предков. Однако установить соответствие между тем, что “рассказывают” об этой семье, и фактами, подтвержденными архивными документами, удается крайне редко.

В большинстве случаев приходится довольствоваться предположениями: вполне вероятно, что Арендты в поколении Арона были строго религиозными иудеями, возможно, даже ортодоксами. Так называемые сельские еврейские общины по сравнению с городским еврейским населением исследованы мало, а посему сказать о составе населения Цинтена и причинах переезда в Кёнигсберг ничего нельзя[38]. Вместе с тем тогда было очень мало сельских еврейских общин с ярко выраженной эмансипацией евреев, то есть таких, где проявились бы либеральные и секулярные тенденции. Учитывая развитие еврейской общины Кёнигсберга в то время, можно предположить, что столица Восточной Пруссии привлекла Арона Арендта по экономическим причинам.

Арон, несомненно, мог быть свидетелем роста этой общины, а также успеха некоторых ее представителей в политике и экономике. Но следил ли он внимательно, например, за политической деятельностью знаменитого врача, участника революции 1848 года и впоследствии социал-демократа Иоганна Якоби? Сыграла ли какую‐то роль в его жизни история воображаемой духовной “республики граждан мира” (термин Юргена Мантея)[39]? И был ли он знаком с важнейшим немецким философом Иммануилом Кантом, признанным воплощением кёнигсбергского характера, чья слава к тому же имела определенное значение для города, давно жаждущего привлечь иностранцев? Эти и бесчисленные иные вопросы остаются без ответов. Также невозможно ничего сказать о возможном отношении Арона к крупному интеллектуалу и политику Теодору фон Шёну, много лет определявшему развитие Кёнигсберга и Восточной Пруссии[40].

Если же сменить ракурс, то возникает вопрос, был ли Арон Арендт знаком с историей еврейской общины Кёнигсберга, сведения о которой в 1857–1859 годах публиковал[41] Йозеф Левин Заальшютц, коренной кёнигсбержец и первый еврей, получивший докторскую степень и прошедший хабилитацию в Альбертине – кёнигсбергском университете, основанном в 1544 году. В 1862 году Заальшютц выпустил “Дополнение”, в которое включил сведения, позволяющие лучше понять положение Арона Арендта. Ведь этот “коммерсант” не мог не знать, что бургомистр, ответственный за политическое развитие Кёнигсберга с конца 1830‐х годов, а впоследствии обербургомистр Карл Готтфрид Шперлинг выступал за равноправие евреев в Пруссии. В “Дополнении”[42] Заальшютц подробно цитирует речь Шперлинга, повлиявшую на современников и внесшую значительный вклад в примирение между “ястребами”-антисемитами и либералами-прагматиками, которое выразилось в семидесяти трех параграфах “Закона о положении евреев” от 23 июля 1847 года[43]. Шперлинг стал автором этого закона, крайне важного для заявленного равноправия, ведь его первый параграф гласит: “…наряду с равными обязанностями [надлежат] равные права с нашими подданными-христианами”; это выходило далеко за рамки указа 1812 года об эмансипации евреев. Судя по пересказу Заальшютца, Шперлинг приводил очень современные аргументы: государству следует довольствоваться “внешним выражением веры” своих граждан, а не пытаться выведать об их вероисповедании нечто такое, чего оно еще не знало. В таком случае Шперлинг явно был знатоком распространенных антисемитских стереотипов и талантливым оратором.

В Кёнигсберге евреи особенно активно использовали новую возможность занимать должности на государственной службе, что впоследствии привлекло в город евреев-коммерсантов из Прибалтики, Белоруссии и Польши, ведь политическая открытость положительно сказалась на и без того интенсивной торговле между Востоком и Западом. Следовательно, Арон Арендт был свидетелем экономического взлета, и, скорее всего, получал от него выгоду. Выходцу из рода прусских евреев, в отличие от большинства его коллег и конкурентов из Восточной Европы, не обязательно было заниматься комиссионной торговлей с ее строгим регламентом, он мог торговать самостоятельно[44].

В 1850–1910‐х годах Кёнигсберг рос, как и все города Германии, но далеко не постоянно и уж точно не с одной скоростью. Эта тенденция проявилась и в изменении доли еврейского населения: в городских книгах учета проживающих евреев в 1846 году значился 1781 человек, из них 62 “без подданства”, что соответствовало 2,53 % от общего населения города: 70 378. В 1849 году евреев было уже 1946 (39 “без подданства”), в 1852‐м – 2044 (42), в 1855‐м – 2236, причем евреи “без подданства” больше не указывались, еще через три года – 2401 (2,93 % от 81 794 жителей), и, наконец, в 1861‐м – 2572[45].

Близкий к Старому городу район Лёбенихт был некогда одним из градообразующих поселений Кёнигсберга. Отсюда Арон Арендт в начале 1850‐х годов переехал в дом 51 на улице Хинтере Форштадт[46] на южном берегу Прегеля, где жили и вели свои дела многие кёнигсбергские евреи. Амбивалентное впечатление об этом квартале передает видный историк литературы, публицист и романист Александр Юнг в книге 1846 года “Кёнигсберг и кёнигсбержцы”. На одной из первых страниц читаем:

Мы поворачиваем налево и оказываемся на довольно невзрачной улице, где, однако, нам вскоре открывается удивительно красивый вид на дома. Мы с вами находимся в Форштадте. В нем действительно есть нечто от современного большого города, нечто, если угодно, от берлинской Лейпцигерштрассе, но в то же время в нем чувствуется и самобытный восточный характер: необычные фигуры в длинных таларах из черного шелка, коротких штанах из той же ткани, в башмаках и чулках, в широкополых шляпах, с длинными посохами в руках – мы видим, как они собираются группками по обе стороны улицы или спешат поодиночке в очень оживленной толпе, занятые обсуждением своих коммерческих интересов. Эти польские евреи с длинными, часто белоснежными бородами собираются здесь летом в большом количестве и все еще носят на своих резко очерченных лицах свежайший румянец, толику патриархального уклада, все еще жива в них священная память о возлюбленной родной земле, древнем Ханаане, и тем ярче контрастируют они с духом времени[47].

В документах сохранились свидетельства множества переездов семьи Арендт в пределах одной улицы: то в один дом, то в другой, пятью домами дальше.

Между тем брат Арона Арендта Симон (младше его на четырнадцать лет) тоже переехал из родного Бартенштайна в Кёнигсберг и поселился по соседству. Через год после свадьбы Симона и уроженки Кёнигсберга Розы Майер в январе 1859 года у них родилась дочь Йоханна Эмилия, еще через полтора года – сын Мартин, в 1864 году – Маргарета и, наконец, в 1867‐м – Хуго Бенедикт. Хуго Арендт, как он себя называл, учился в академиях художеств Кёнигсберга, Мюнхена, Берлина и Парижа, затем осел в Эрфурте, где в 1950 году умер известным и востребованным пейзажистом и портретистом. В молодости он принял крещение, и, вероятно, поэтому при Третьем рейхе его “всего лишь” отправили в лагерь для интернированных лиц.