Ханна Арендт была еврейкой из Кёнигсберга.

В городе на реке Прегель она провела детство и юность вместе с семьей, родней, множеством друзей. Там она посещала разные школы и после некоторых перипетий получила аттестат. Судя по фотографиям, она любила отдыхать за городом, на балтийском берегу. Родной и знакомый Кёнигсберг служил Арендт тихой гаванью, когда ей нужен был покой, например, когда она писала и позже перерабатывала диссертацию “Понятие любви у Августина”. В этом же городе она выступила с единственным задокументированным докладом до эмиграции из Германии в 1933 году.

Городок Линден (1 января 1920 года включен в черту Ганновера), где Арендт родилась, никогда не играл роли в ее воспоминаниях, ведь она вместе с родителями оказалась в Кёнигсберге, когда ей было всего два года. Даже вспоминая Марбург и Гейдельберг, где она училась, Арендт говорила в первую очередь о Мартине Хайдеггере и Карле Ясперсе – сами города почти не упоминала. Интермеццо во Франкфурте в начале тридцатых также вспоминалось лишь сквозь призму конкретных личностей.

После бегства из Лиссабона в мае 1941‐го до самой смерти 4 декабря 1975 года Арендт, лишенная немецкого гражданства, жила в Нью-Йорке; там она в 1948 году издала на английском языке эссе кёнигсбергского историка Фердинанда Грегоровиуса под названием “Гетто и евреи в Риме”[31], которое было важным текстом для немецких евреев с момента первой публикации в 1853 году. Несмотря на Вторую мировую войну и Катастрофу, Арендт была убеждена, что ее имя связано с Кёнигсбергом и этот город хранит в себе ее еврейское происхождение[32]. Так, в телеинтервью Гюнтеру Гаусу 16 сентября 1964 года она подчеркнуто связывала историю своей семьи – преимущественно рода Арендт и ее матери Марты Кон – с Кёнигсбергом, городом, ставшим в 1946 году советским Калининградом, куда доступ с Запада был закрыт. В своих работах Арендт упоминает Кёнигсберг лишь однажды – в книге “Эйхман в Иерусалиме”, изданной на немецком языке незадолго до разговора с Гаусом. Цитируя “Восточно-прусский дневник” графа Ханса фон Лендорфа[33] (этот документ до сих пор активно читают), она приводит следующий пассаж:

Моя следующая история даже более показательна, поскольку в ней говорится не о “лидере” – ее герой, скорее всего, даже не был членом партии. Она произошла в Кёнигсберге, в Восточной Пруссии – совершенно ином уголке Германии, – в январе 1945 года, за несколько дней до того, как русские разрушили город, заняли его и аннексировали всю провинцию[34].

В публикациях Арендт, а также в письмах и рассказах современников о ней почти нет меланхолических интонаций, тоски по ушедшим временам, ностальгии по прошлому. Если что‐то подобное и проскальзывает, то очень скупо и всегда относится к конкретным людям и никогда – к жизни в целом.

Но каким же был Кёнигсберг времен детства и юности Ханны Арендт? Имелись ли у нее любимые места в городе: книжные лавки, кафе, площади? Куда она ходила с друзьями? Или Кёнигсберг был для нее, как и другие города, по сути лишь названием пространства, где она провела почти все время жизни до осени 1924 года?

Известно множество рассказов о блистательном интеллекте юной Арендт, благодаря которым она удостоилась прозвища Афина Паллада, о том, что она читала Ницше, древнегреческих классиков и “Психологию мировоззрений” Карла Ясперса и часто пропускала школьные занятия, – все это и многое другое рассказано отчасти ею самой, отчасти другими людьми, в большинстве случаев десятилетия спустя. Однако, если мы не готовы довольствоваться многочисленными повторяющимися историями и фрагментарной картиной, дающей однозначное представление, необходимо заглянуть в кёнигсбергский период еврейской семьи Арендт.