Я не думаю, что какие‐либо процессы мышления возможны без личного опыта. Всякое мышление есть мышление о чем‐то, о какой‐то вещи[19].

Интерес к жизни и творчеству Ханны Арендт наблюдается во всем мире, однако исследователи на удивление неохотно изучают ее биографию. Со времен выхода в 1982 году классического труда Элизабет Янг-Брюль не было ни одной попытки написать комплексную биографию Арендт, посвященную ее жизни и творчеству в равной мере[20]. Янг-Брюль была ученицей Арендт, и решающую роль в ее работе над книгой сыграли эксклюзивный доступ к архиву и тесное общение с друзьями Арендт. Предпосылкой же стали годы вращения в ближнем ее кругу. Янг-Брюль оставалось лишь сверять множество сведений и историй, услышанных от самой Арендт, с тем, что она узнавала из других источников. Что было рассказано непосредственно Арендт, что – ее окружением и каким образом из этого возникла по‐прежнему актуальная биография, можно проследить лишь в ограниченной степени. Многие из тех, с кем Янг-Брюль говорила об Арендт, уничтожили письма и другие документы перед своей смертью.

Сорок с лишним лет спустя предпосылки для написания биографии полностью изменились. В распоряжении тех, кто хочет узнать больше о творчестве Ханны Арендт, – тысячи публикаций, критические издания ее работ и многочисленные тома переписки, а также возможность обратиться непосредственно к ее архиву в Библиотеке Конгресса США, полностью оцифрованному и находящемуся в свободном доступе в Сети. Если попытаться описать текущее положение вещей двумя терминами, очень часто связываемыми с Арендт, – “приватное” и “публичное”, – то можно сказать, что в ее случае нет никакой возможности отделить одно от другого. Ханна Арендт теперь существует только как публичная персона.

Так зачем же нужна эта, новая, биография? Она, как и другие работы, изданные после книги Янг-Брюль, ставит целью раскрыть жизнь и творчество Ханны Арендт для новой эпохи. В то же время выбранный здесь подход радикально отличается ото всех прежних исследований. Данная биография опирается на ранее неизвестные архивные материалы и другие документы, не привлекшие внимание ученых, дабы представить Арендт в контексте ее времени.

Это означает, что рассказанную в первой главе историю семьи Арендт в Кёнигсберге пришлось написать заново.

Гораздо менее возможным оказалось новое изложение ее жизни в годы Веймарской республики, так как ситуация с источниками здесь куда хуже. Поэтому было принято решение рассмотреть становление Арендт в более широких рамках и поискать, кто повлиял на нее помимо известных личностей – философов Мартина Хайдеггера и Карла Ясперса. В основе этого поиска лежал простой вопрос: почему вдруг молодая исследовательница еще в начале тридцатых годов переключилась с философии на историю и социологию и решила сосредоточиться на теме эмансипации евреев в эпоху Просвещения?

В настоящей биографии уделяется особое внимание двум периодам жизни Арендт: годам в Париже после бегства из Германии и первому десятилетию в США вплоть до публикации в 1951 году первого из ее главных трудов – “Истоки тоталитаризма”, опубликованного на немецком языке под названием “Элементы и истоки тотального господства” в 1955 году. До сих пор биография Арендт считалась давно уже полностью освещенной, за исключением, пожалуй, одного белого пятна – семи лет с октября 1933‐го по лето 1940 года, которые она почти безвыездно провела во французской столице и о которых сама она говорила публично очень редко. Двухлетняя архивная работа во многих странах принесла неожиданно обильные плоды – множество писем и текстов, написанных самой Арендт или о ней. Некоторые из этих материалов в настоящей биографии использованы впервые. Постепенно вырисовывается образ “парижских лет”, и он принципиально отличается от ранее известной фрагментарной картины.

Теперь на основе этих документов можно подробно изучить деятельность Арендт в нескольких еврейских организациях (и одной нееврейской) и прежде всего в тех, чьей целью была алия детей и молодежи – иммиграция евреев из диаспоры в Землю Израильскую. Опыт отбора детей и молодежи с учетом невообразимого количества тех, кому так и не выпало даже подобия шанса на спасение, повлиял на мышление Арендт, на ее отношение к людям, на ее биографию в самом широком смысле слова, однако влияние это рассматривается в данной книге лишь в первом приближении. Для борьбы убежденной сионистки за продолжение жизни ее народа были характерны и безусловный энтузиазм, и глубокое отчаяние от того, какие средства оставались в распоряжении у нее и ее соратников, однако в своей работе она не поддавалась этому отчаянию ни на секунду. В эти годы Арендт усвоила чрезвычайно болезненные уроки о бюрократии, иерархии и бессилии перед врагом, чье тоталитарное господство переступило все известные прежде границы человеческой низости. Она часто высказывала мнение, что уничтожение европейских евреев – нечто, чему нельзя было дать свершиться, нечто такое, “с чем мы все никогда не справимся”[21]. В основе этого мнения – ее парижский опыт и накопленные ей с 1941 года в США сведения об убийствах более 6 миллионов жертв. В настоящий момент готовится к печати комментированное издание документов парижского периода Арендт, но уже сейчас можно сказать: ее наследие требует переоценки с учетом ее опыта того времени.

События ее парижской жизни впервые нашли отражение в текстах, которые постепенно сложились в книгу “Истоки тоталитаризма” и были написаны исключительно из‐за того, что Арендт оказалась окружена проблемами евреев и сознательно в них погрузилась. Эта книга содержит первое и осознанно предвзятое описание полностью разрушенного “пространства опыта”, лишенного, как тогда казалось, какого‐либо “горизонта ожиданий”. “Пространство опыта”, как утверждал франкфуртский учитель Арендт Карл Манхейм, – это нечто гораздо большее и фундаментально иное, чем вспомогательный инструмент исторического познания. Это экзистенциал, категория жизни, возникшая “между нами в рамках совместной «экзистенции друг-для-друга»”. Кроме того, “все совместные переживания, связанные с вещами внешнего мира (ландшафтами, людьми, политикой и т. д.), связаны с этим пространством опыта и ориентируются на него”[22].

Этого общего “пространства опыта” больше не существовало. “Море крови” (Лео Штраус), разверзшееся между евреями и немцами, требовало, чтобы “спасенные” разобрались с вопросом: как это стало возможным? В отличие от смехотворного и предательского “Почему именно евреи?”, вопрос “как?” в отношении тех, кого объявили врагами, подлежащими истреблению, стал вызовом, обязующим Арендт найти ответ. “Истоки” и в еще большей степени, хотя и в иной форме, “Элементы” – ее попытки ответить на него. Эти книги были написаны под влиянием двух факторов. Первый: Арендт с 1944 по 1952/53 год была сначала сотрудницей, а затем и исполнительным секретарем Общества восстановления еврейской культуры. В общей сложности она проработала в различных еврейских организациях без малого двадцать лет, причем не простой служащей, а на таких должностях, где постоянно решались жизненно важные вопросы. Второй фактор – создание себя как публичной персоны. Арендт хватается за возможности, которые ей представляются: как публицист, как интеллектуал, как теоретик политики (так она определяет себя), как философ – последнее для нее, в полном соответствии с сократовской традицией, не профессия, а скорее образ жизни. Однако ее сводки “поврежденной жизни”[23] – не траурный документ; их цель – поставить рядом с безвозвратно разрушенным “пространством опыта” некое “пространство явлений”. Разрабатывая этот революционный подход в книге под названием Vita activa[24], Арендт создает “горизонт ожиданий” за пределами традиций политики и философии, ставших жертвами разрушения.

Она и здесь следует сформулированным в 1935 году идеям Карла Манхейма, с которым она тогда общалась:

Но совсем иным является горизонт ожиданий тех людей, которые живут в периоды изменения структуры общества. Они учитывают тогда не только то, что и человек статического общества, но и возможное изменение принципов, в соответствии с которыми создаются новые факты. Тогда учитывают уже не только колеблющуюся ценность покупательной силы денег, а серьезный кризис валюты; не только смену кабинета, а вероятность того, что будет установлена непарламентская форма правления или что государственная власть вообще не будет установлена, или, наконец, что государственная власть изменит свои принципы использования силы и убеждений. Иногда приходится учитывать и то, что не только отдельные изолгавшиеся люди не вызывают прежнего доверия, но и прежние надежность и верность внезапно исчезают из целой сферы отношений – из экономики, из частной жизни, и объясняется это тем, что война, революция, сходные с гражданской войной процессы распада разрушают рамки социального строя, на стабильности которого и было в конечном счете основано прежнее поведение людей. В этом случае можно говорить об отказе от прежнего ограниченного горизонта ожиданий и о создании нового – расширенного – горизонта. В такие минуты история предстает перед человеком в своей значительно более существенной форме, она дает возможность наблюдателю непосредственно увидеть динамику тех “principia media”[25], которые составляли рамки и структуру лишь одной эпохи в жизни общества. В подобных случаях перед учеными открывается возможность отделить структурные законы, которые они считали вечными, от действующих только в данную эпоху или на определенной стадии общественного развития. Далее, возникает возможность правильно диагностировать казавшиеся вначале отдельными и разрозненными факты, которые как бы выпадали из прежних рамок и лишь указывали на новый принцип, и сформулировать проявляющийся в них и являющийся их основой новый структурный закон[26].

Следующие главы представляют собой отдельные, замкнутые в себе истории, реконструкции, размышления и, вместе взятые, составляют новое пространство жизни и творчества Ханны Арендт.

Остальным книгам Арендт, а также множеству ее публикаций и хранящихся в архивах текстов – слово “множество” лишь отчасти передает их количество – здесь посвящена всего одна глава, отдельная и компактная, но не потому, что эти работы в каком‐либо отношении менее важны, чем “Истоки” и “Элементы”. Напротив: все они подчинены логике Арендт, позволяют проследить развитие ее мышления, свидетельствуют о преемственности и переосмыслении однажды сформулированных идей. Если сказать предельно просто, то эти тексты – при всей исключительности своего содержания – есть результат работы писателя, обретшего внутреннее равновесие. По завершении двух больших произведений Арендт пишет фундаментально иначе: она владеет материалом, обращается с ним свободно и уверенно. Она формулирует тезисы и позиции, она приводит доводы и возражения, она выступает как защитник и критик. Эти тексты создают новые дискурсы и в то же время содержат – пусть и в измененном виде – то, что найдется и в традиционных источниках. Во всем наследии Арендт есть два исключения из этого правила: “Размышления по поводу событий в Литл-Роке” – статья об агрессивных расистских выступлениях в столице американского штата Арканзас в 1957 году – и “Эйхман в Иерусалиме”. В обеих этих работах Арендт снова эксплицитно реагирует на разрушение “пространства опыта”.

Далее необходимо упомянуть Мартина Хайдеггера, а также Гертруду и Карла Ясперсов. Связь Арендт с последним может считаться хорошо исследованной благодаря великолепному изданию книги Ясперса “о Ханне” под редакцией Георга Хартманна[27]. Настоящая биография реконструирует внутреннюю перспективу, реакции Арендт на Хайдеггера, ее дискуссии с четой Ясперсов. Арендт всегда относилась к Гертруде Ясперс как к равной Карлу и потому переписывалась и с ней. Взгляд изнутри позволяет будто наяву увидеть существовавшее когда‐то созвездие философов.

Следующие главы продолжают заданную траекторию и обязаны своим появлением удивительной вещи: жизнь и творчество Арендт кажутся тщательно исследованными, однако очевидное – возможно, именно потому, что оно очевидно, – было обойдено вниманием. Возьмем, к примеру, определение Ханны Арендт как “медийной интеллектуалки”. Сомнения в этом определении, казалось бы, исключены со времен интервью Арендт журналисту Гюнтеру Гаусу, показанного по телеканалу ZDF в 1964 году. Но достаточно ли этой характеристики? Анализировать присутствие Арендт в медиапространстве значит исследовать то, как, когда и где она высказывалась, почему считала себя обязанной вмешаться и как она стала как будто всем известной фигурой.

На первый взгляд, сходным образом обстоят дела и с позицией Арендт по женскому вопросу: в начале 1970‐х в Нью-Йорке прошла активная дискуссия на эту тему, дающая возможность оглянуться на первые шаги Арендт в публицистике. Глава “Женщины о женщинах” обращает внимание читателя на малоизученные этапы в жизни и творчестве Арендт, которые к тому же опровергают широко распространенное заблуждение, будто интерес к ее биографии – феномен исключительно посмертный.

В заключительной главе кратко описываются события, произошедшие незадолго до внезапной смерти Арендт 4 декабря 1975 года.

Как и всякая другая биография, эта состоит из ряда приближений. Посему любая претензия на полноту естественным образом смещается туда, где уже накоплено обилие материала, – в то царство мифов, из которого снова и снова создаются образы “сути” жизни. Биографии столь же различны по своим подходам и формам, как и их предмет – жизни разных людей. Поэтому тут не существует ни рецепта, ни возможностей стандартизации, ничего непререкаемого, кроме разве что рождения и смерти. Но каждая попытка приблизиться требует обоснования. Здесь мы ограничимся следующим: настоящая попытка приближения сосредоточена на том, что в уже существующей и едва ли обозримой литературе о жизни и творчестве Арендт не упоминалось вовсе или затрагивалось лишь вскользь.

Эта биография отличается тем, что фокус внимания в ней намеренно смещен по сравнению с работами коллег-предшественников. В то же время это не просто дополнение; здесь рассказана во многом именно другая история. Эта книга написана не в пику другим толкованиям, но скорее предлагает самостоятельную, совершенно новую интерпретацию.

Решение ориентироваться на вновь открытые источники, естественно, имеет последствия. Некоторых историй, ставших частью устоявшегося образа и “персоны” Арендт, читатель здесь не найдет, потому что историям этим не нашлось подтверждений. Очень кратко описываются люди и темы, о которых не удалось найти новых сведений, несмотря на интенсивные поиски. Благодаря исследованиям лейпцигского культуролога Ринго Рёзенера и преподающей в Йеле германистки Барбары фон Бехтольсхайм полностью изменилась ситуация с Генрихом Блюхером. О нем, как и о Гюнтере Штерне-Андерсе, чье значение возросло вместе с выходом тщательно подготовленных изданий его трудов, здесь представлено много новой и важной информации.

В этой книге прослеживаются взаимосвязи и появляются имена, в прежних биографиях Арендт не выходящие на передний план или вовсе неизвестные. Здесь не ставится цель “восстановить справедливость” в отношении незамеченного или недооцененного, а предлагается другой, отчасти новый взгляд на уже известное. Так, например, в числе тех, с кем Арендт повстречалась на важных этапах своей жизни, были также Леопольдина Вайцман, Марта Мундт, Жюльетта Штерн и Ева Штерн. Неслучайно среди новых имен много женских. Эти женщины или работали вместе с Арендт, или занимались сходной практической деятельностью.

Жизнь и творчество состоят в особом взаимоотношении – это наблюдение снова и снова становилось предметом размышлений самой Ханны Арендт. Она считала, что между жизнью и творчеством стоит “опыт”, а точнее – “личный опыт”. Для Арендт это не означало, что каждый текст обязан быть автобиографичным; скорее для ее собственного “я” опыт становился поводом к рефлексии. Согласно Арендт, между двумя полюсами – жизнью и творчеством – существует дистанция, определяющая характер их взаимодействия: они проникают друг в друга посредством мышления, но не становятся единым целым.

Еще с начала 1930‐х годов Арендт занималась вопросом взаимосвязи жизни и творчества и изучала факторы, повлиявшие на биографии людей в прошлом и ее современников, однако высказаться по этой проблематике она решилась лишь в 1961 году в предисловии к сборнику “Между прошлым и будущим”:

Если бы надо было написать интеллектуальную историю нашего века не в форме истории сменяющих друг друга поколений, требующей от историка в буквальном смысле быть верным последовательности теорий и подходов, а в форме биографии отдельной личности, претендуя лишь на метафорическое приближение к тому, что в действительности происходило в умах людей, обнаружилось бы, что этот человек был вынужден духовно вернуться к тому, с чего начинал, не один, а два раза: первый раз, когда он бежал от мышления к действию, и второй – когда действие, вернее, то, что он его совершил, заставило его вернуться к мышлению. При этом стоит заметить, что упомянутый призыв мыслить раздался в тот странный промежуточный период, который порой вклинивается в историческое время, – период, когда не только позднейшие историки, но и действующие лица и свидетели, сами живущие, понимают, что имеют дело с интервалом времени, полностью определенным тем, чего уже нет, и тем, что еще не наступило. В истории такие интервалы не раз показывали, что могут нести в себе момент истины[28].

Если и существует методическое пособие и ключ к пониманию жизни и творчества Ханны Арендт, то искать их нужно здесь. И в самом деле: события времени политизировали ученицу Хайдеггера и Ясперса, ее фокус сместился с философии на современную историю евреев, она выбрала неординарную еврейку Рахель Фарнхаген, чтобы пролить свет на жизнь меньшинства, борющегося с самим собой. Когда в 1933 году произошло крушение традиции и цивилизации, Арендт бежала от размышлений к действию – к работе в Молодежной алие, в то странное межвременье, что позволило снова начать размышлять, а затем стала свидетельницей уничтожения евреев Европы и в конце концов заново связала собственный опыт с воспоминаниями, осмыслив пережитое совершенно иначе.

Арендт дважды описала полный круг, возвращаясь к началу. Оба возвращения были “переработаны” в объемном корпусе текстов, в которых явно виден ее отказ признавать границы, установленные якобы вневременной философией и не признающей традиции политической теорией. Однако ее выход за рамки не только повлиял на философию и политическую теорию, но и сказался на ее восприятии со стороны окружающих: то, что она посвятила жизнь делу сионизма в Европе и много лет защищала интересы “уцелевшего остатка”[29], было в глазах многих перечеркнуто из‐за ее критики одного политического решения – об основании Государства Израиль. Справедливо ли?

Действительно ли острая критика отдельных личностей и, с точки зрения Арендт, совершенно аполитичного поведения руководящих функционеров еврейского народа в период с 1940 по 1945 год в книге “Эйхман в Иерусалиме” заслуживала в ответ обвинения в отсутствии “любви к еврейскому народу”? Или фраза “Ахават Исраэль” из письма Гершома Шолема[30] – вопреки тому, что можно было бы предположить, – вовсе не была формулой, употребляемой в традиционных еврейских текстах, а представляла собой сионистский лозунг, которому Арендт просто не хотела соответствовать после всего пережитого в Париже, Гюрсе и Лиссабоне? Но почему же она никогда открыто не заявляла, что ее борьба с национал-социализмом заключалась прежде всего в спасении детей и молодежи? Не важно, какое количество подростков мы примем в расчет: “всего лишь” 120 ребят, которых Арендт отправила в Палестину лично, или же несколько сотен (как минимум 500–700 человек), чьи личные дела побывали на ее письменном столе либо с кем она встречалась в образовательных лагерях и чьей дальнейшей судьбой ей не пришлось заниматься, – вопрос о любви Арендт к еврейскому народу следует, пожалуй, поднять заново.

Эта биография не может и не должна дать ответа на все эти вопросы. Однако настоящее издание содержит материал, на основе которого их можно будет найти в дальнейшем. Это первая всеобъемлющая попытка осветить то, что до сих пор оставалось неизвестным.