После смерти Карла Ясперса в 1969 году, ухода Генриха Блюхера годом позже и смерти Гертруды Ясперс в 1974 году, а также в связи с ухудшением здоровья Хайдеггера Арендт, глядя в будущее, начала наводить порядок в бумагах. Прежде всего она обратилась в Немецкий литературный архив в Марбахе: его директор Бернхард Целлер, исключительно честный и умный архивист и ученый, был рад заложить в своем учреждении новые коллекции, приняв на хранение наследие Ясперса и бумаги еще живущего Мартина Хайдеггера[517]. Арендт доверяла Целлеру и его сотрудникам. Сперва она занялась бумагами Ясперса – сначала в Марбахе, затем в городке Тегна в кантоне Тичино, куда она обычно ездила летом, – и обсудила все в деталях с Целлером и его коллегами. Затем передала архиву собственную коллекцию рукописей Хайдеггера, а также свою переписку с Ясперсами. И наконец, позже в Марбах планировалось передать письма Хайдеггера, а также его книги с посвящениями – из которых сегодня, согласно имеющимся спискам, утеряны минимум тринадцать. Все остальные книги можно было раздать, как Арендт говорила всякий раз при ежегодном “расхламлении” своей библиотеки со студентами. По поводу собственных бумаг распоряжения были даны уже давно: их следовало передать в Библиотеку Конгресса в Вашингтоне.

Параллельно с уходом близких ей людей рос интерес к ее трудам.

Существует множество подтверждений того, что работы Арендт с самого начала активно читали. Современные базы данных газет, журналов, неопубликованных исследований и диссертаций содержат свыше ста тысяч упоминаний ее трудов вплоть до 1975 года.

В конце ноября 1972 года Арендт пригласили в Торонто выступить на трехдневном симпозиуме, посвященном ее творчеству[518], и ответить на вопросы. На симпозиуме присутствовал Эрнст Фольрат из Кёльнского университета, философ и политолог, которого Арендт уважала и профессионально поддерживала и который наряду с Юргеном Хабермасом, Дольфом Штернбергером и Ирингом Фечером оказал значительное влияние на восприятие Арендт в немецких академических кругах. Еще один участник симпозиума, близкий к Франкфуртской школе Альбрехт Вельмер, продемонстрировал прекрасную подготовку и хорошее знакомство с трудами Арендт. Кроме того, в Канаду приехал Ричард Бернстайн, умный и независимый мыслитель, которому Арендт покровительствовала. На симпозиуме в Торонто и во многих других случаях Арендт могла убедиться, что ее однозначно рассматривают всерьез как политолога, философа, историка и социолога. Задаваемые ей вопросы касались основ ее размышлений, ее места в традиции или ее концепций тоталитаризма, человеческой деятельности и революций.

Арендт была весьма опытна в герменевтике и гораздо более, чем ее учителя, открыта миру и потому не стремилась в Торонто дать, возможно, последние указания по толкованию ее трудов или заглянуть себе самой в карты. Будучи кантианкой, она давно усвоила, что другие естественным образом понимают тебя лучше, чем ты сам. Этот урок многим из ее приверженцев дается с большим трудом, а вот ее противники пользуются основным правилом герменевтики и считают свою интерпретацию верной. Но все это пока скрывалось в будущем, а о будущем Арендт всегда говорила, что оно нам неведомо и потому не может быть предметом науки.

В июле 1973 года молодой английский политолог Маргарет Канован написала Арендт о своих пока еще “туманных планах” будущей книги: она хотела представить современную политическую мысль на примере исследователей, работающих вне “школ” современной “политологии” или “аналитической философии”. Канован планировала выявить вопросы и категории, рассматриваемые в трудах оригинальных и независимых авторов, и показать их связь с “классиками” политической мысли. Помимо Арендт, которой Канован посвятила краткую, но насыщенную и не утратившую актуальности монографию, она собиралась включить в книгу Эрика Фёгелина, Бертрана де Жувенеля и Симону Вейль. Арендт, которая как раз находилась в Тегне в своем любимом гостевом доме, быстро ответила, набросав список из нескольких имен. Она сочла идею книги превосходной, в том числе и то, что Канован планировала начать с Макса Вебера, чьим немецким антиподом Арендт назвала Карла Шмитта. Она предложила обратить внимание еще и на Лео Штрауса, ведь ему единственному удалось создать свою “школу”. Правда, она его невысоко ценила, ведь его “породили” (Арендт написала “begot”) Шмитт и Хайдеггер, но все же его нельзя не включить. Предложения лились потоком: нельзя забыть Раймона Арона и Александра Кожéва, а еще можно рассмотреть и Эрика Вайля, ученика Эрнста Кассирера. Если говорить “только” о философии, то из французов следует предпочесть Мориса Мерло-Понти всем остальным, даже гораздо более известным Жан-Полю Сартру и Альберу Камю. А кроме того, у Арендт есть для Канован еще одна рекомендация – Алессандро Пассерен д’Антрев и его сочинение “Понятие государства”[519].

Исходной точкой для этой выборки стало наблюдение Арендт, что для “американских студентов” труды и идеи названных мыслителей “звучали одинаково”. В действительности же они не просто сильно разнились, но и даже всерьез “враждовали” друг с другом. Единственное, что их, по мнению Арендт, связывало, – все они с уважением относились к классикам и активно занимались их интерпретацией.

Многих из названных Арендт знала лично, читала их труды, рецензировала их, конспектировала, цитировала, некоторые обстоятельно хвалила, но чаще обсуждала между строк и при этом резко критиковала. Набросав в письме Канован историю “аутсайдеров” политической мысли, Арендт в том числе определила и свое место. Она не только была современницей вышеназванных мыслителей, их связывал еще один общий момент – Античность.

Взгляд назад у Арендт всегда сопровождался взглядом вперед: наряду с вылазками в окружение, определением общности и планированием интеллектуальной коллективной биографии она готовила прорыв. В новом большом проекте предполагалось суммировать ее размышления: почетные Гиффордские лекции в Абердинском университете, семинары в Чикаго и в Новой школе побуждали сделать дальнейшие решительные шаги. Двадцать третьего апреля 1973 года в Абердине состоялась ее первая лекция о “мышлении” (Thinking) из цикла под названием “Жизнь ума” (Life of the Mind), до 14 мая прошли еще девять. На следующий год было намечено продолжение цикла с лекциями о “волении”. Начать их планировалось 3 мая 1974 года.

В тот раз, как и во многих других случаях, Арендт позаботилась о сопровождении. Судя по фотографиям, ее здоровье ухудшалось. Но она старалась, чтобы окружающие этого не замечали. В сообщениях друзьям, которые беспокоились о ней после смерти Генриха Блюхера от инфаркта 31 октября 1970 года, она всегда писала, что у нее все хорошо, она отдыхает в Тегне в привычной, годами проверенной обстановке, врачи ею довольны, она тоже, она может работать, и ее большой труд – рассчитанная на три тома “Жизнь ума” – продвигается вперед.

Ее насыщенная частная жизнь, общение с близкими друзьями, поездки в Европу продолжались как обычно. Она, как и всегда, охотно знакомилась с людьми. Одним из новых членов “семьи” стал, например, живущий неподалеку от ее нью-йоркской квартиры писатель Уве Йонсон. Они познакомились в 1965 году в культурном центре “Дом Гёте”, два года спустя завязалась переписка, в которой в том числе обсуждалось ее появление в образе графини Зайдлиц в его ставшем четырехтомным романе “Годовщины”. Переписка отнюдь не житейская, в ней отчетливо проступают шероховатости, связанные с происхождением и жизненным путем, которые в то же время позволяют находить общие срезы. Без влияния Арендт трудно представить речь Йонсона в связи с получением премии Бюхнера, работу над последующими томами “Годовщин”. При общении с такими людьми, как Йонсон, Арендт ясно видела, что молодое поколение начинает превращать в историю и ее саму, и ее эпоху. Она смотрела со скепсисом на зарождающиеся исследования Веймарской республики и эмиграции, хотя и принимала в них участие – к работе ее привлек не кто иной, как знаменитый историк общественной мысли Питер Гэй. Молодому историку Йоахиму Радкау, который связался с ней во время написания диссертации “Немецкие эмигранты и эпоха Рузвельта”[520], она тоже не отказала в помощи.

Усталость, разочарование и культурпессимизм, наличие которых она заметила у старшего поколения после спора с консервативным социологом и философом Арнольдом Геленом, были ей не свойственны. Но была ли она “участницей интеллектуальных уличных боев” (по выражению Ганса Моргентау)? Бойцом она была в любом случае: в 1959 году она смогла при помощи старого кёнигсбергского знакомого Хенри (Ханса) Цолки добиться “денежной компенсации за ущерб профессиональной деятельности в размере 40 тысяч немецких марок согласно Федеральному закону о компенсациях”[521].

Ханс Цолки был сыном Бруно Цолки, очень уважаемого в Кёнигсберге судьи по торговым делам родом из Бреслау и активного деятеля еврейской общины. Цолки-младший, в 1924 году защитивший в Кёнигсберге диссертацию по юриспруденции на тему “Разделение властей в современном немецком государственном праве”, уже в школьные годы был активным участником молодежной группы еврейской общины и боролся против процветавшего в школах антисемитизма. Например, в 1919 году он вместе с одноклассником спровоцировал скандал, воспрепятствовав распространению антисемитских листовок в старинной гимназии “Фридрихс-Коллегиум” (Collegium Fridericianum), где в свое время учился Кант, и получил за это от школы строгий выговор – видимо, под давлением учительского совета, в то время как зачинщик отделался лишь “легким выговором”. Это происшествие оказалось важным не только для общины: информация о нем дошла до прусского министерства по делам культов в Берлине, где сочли наказание, полученное Цолки и его товарищем, справедливым. Еврейские газеты подробно писали об этом. С 1928 года Цолки трудился в Берлине адвокатом и по‐прежнему занимался еврейскими вопросами. Вместе с родителями ему удалось бежать в Нью-Йорк, с середины 1942 года он поддерживал Арендт, в том числе докладами, в Младоеврейской группе. Цолки покончил жизнь самоубийством в 1962 году.

А вот притязания Арендт на пенсию сначала не удовлетворили; их она обосновывала тем, что могла бы претендовать на место профессора в немецком университете, так как официально планировала защиту хабилитационной диссертации и уже почти завершила соответствующую работу о Рахели Фарнхаген до своей вынужденной эмиграции в 1933 году. При поддержке экспертов, включая Пауля Тиллиха и Карла Ясперса, написавшего в своем заключении, что представленная ему в свое время рукопись являлась хабилитационной диссертацией, которую в любое время признал бы любой немецкий университет, а также благодаря прекрасным, не пасующим перед трудностями адвокатам Арендт наконец удалось добиться своего. В 1967 году Адольф Арндт[522], подвергшийся преследованиям “полуеврей” родом из Кёнигсберга и видный депутат от СДПГ, и Мартин Хирш, член Комитета по правовым вопросам и председатель Комитета немецкого бундестага по возмещению ущерба, подали в Федеральный конституционный суд в Карлсруэ жалобу на отказ в пенсии. Ознакомление с делом привело всех участников почти в отчаяние, но в конце их ждал успех: тремя голосами против двух, включая подробное “особое мнение”, жалобу удовлетворили, и 4 ноября 1971 года было оглашено решение. Известие об этом с быстротой молнии разнеслось по миру, и даже еженедельник Aufbau написал об этом событии в специальном приложении. В середине июня 1972 года Арендт узнала, что Ведомство земли Баден-Вюртемберг по заработной плате и пособиям перечислит ей более полумиллиона марок.

Десятого мая 1974 года у Арендт во время ее пребывания в Абердине случился инфаркт. Друзья были очень обеспокоены ее состоянием, но на этот раз все обошлось, и Арендт постепенно вернулась к обычному образу жизни.

В феврале 1975 года Арендт получила престижную Премию Соннинга. Эта новость быстро распространилась по информационным агентствам всего мира, ведущие датские газеты просили об интервью, поступали многочисленные поздравления, все были рады за нее – не в последнюю очередь из‐за премии в 200 тысяч датских крон, соответствовавших 35 тысячам американских долларов. По письмам видно, как Арендт “выдохнула”, наконец‐то обретя финансовую независимость. Она уже занималась проектом публикации лекций Блюхера и финансировала названную в его честь премию, а кроме того, наняла помощницу по хозяйству.

Четвертого декабря 1975 года она пригласила друзей на ужин в свою квартиру на Риверсайд-драйв, 370. Историк Сало Барон и его жена Джанет пришли вовремя. Из тех, кто помогал Арендт продолжать ее путь практической работы и одновременно заниматься “еврейскими вопросами” с научной точки зрения, в живых оставался лишь Барон, который в обеих областях был также ее основным покровителем. Вечер протекал без происшествий. Но внезапно сердце Арендт остановилось. Ханна Арендт умерла посредине жизни.

Гости сначала вызвали скорую помощь, а потом связались с Хансом Йонасом, другом Арендт по учебе в Марбурге и Гейдельберге, а позже коллегой по Новой школе. Именно он потом рассказал в подробностях о смерти Арендт ее близким друзьям, в том числе Гюнтеру Штерну, для которого это стало большим ударом. Длинное письмо с точным описанием последних часов Арендт и прощальной церемонии с чтением кадиша отправилось во Фрайбург Мартину Хайдеггеру.

Йонас же занимался организацией прощания; в Бард-колледже ему помогал политолог и социолог Дэвид Кеттлер, родившийся в 1930 году в Лейпциге и ребенком вывезенный в США. Йонас также позаботился о специальном выпуске журнала Новой школы, посвященном Арендт, тексты для которого среди прочих написали он сам, их старый общий друг Дольф Штернбергер и их более молодой друг Юрген Хабермас. Предполагалось, что слово получат в том числе ученики, например, верный Джером Кон. Неожиданностью для многих стало приглашение Джудит Шкляр. Ученица Карла Иоахима Фридриха писала критические рецензии и держалась на расстоянии, так как от Арендт не поступало сигнала о готовности к разговору. Но Йонас понимал, насколько важен голос Шкляр в этом дружеском прощальном хоре.

Прощальная церемония стала большим событием: лились слезы, в траурных речах признавались в любви к Арендт и перечисляли ее многочисленные заслуги. Сьюзен Зонтаг порядком вышла из себя, вспоминая о речах и эмоциях: все было неприятно и драматично.

Днем позже, 9 декабря, газета New York Times писала о панихиде:

“После ее анализа вещи представали в ином свете”, – сказал вчера д-р Ханс Йонас, профессор Новой школы, в панегирике политическому философу д-ру Ханне Арендт, скончавшейся в прошлый вторник в возрасте 69 лет.

Д-р Йонас был одним из трехсот человек, собравшихся в Зале прощаний Риверсайдского похоронного бюро (Riverside Memorial Chapel) на углу Амстердам-авеню и 76‐й улицы, чтобы почтить память д-ра Арендт. Большинство, как и полагается, были в темном, но присутствовали скорбящие и в грубой одежде, и со значками сельскохозяйственных рабочих – свидетельство того, что д-р Арендт была интересна разным слоям общества.

Д-р Йонас сказал, что мышление было страстью д-ра Арендт и она задала масштаб, благодаря которому “дешевые формулы о дилемме человека утратили шанс на существование”.

Стоя рядом с простым необработанным сосновым гробом, покрытым белыми розами, д-р Йонас, которого связывала с д-ром Арендт полувековая дружба, сказал: “Ты покинула нас слишком рано. Мы постараемся остаться верными тебе”.

Мэри Маккарти, писательница, читала свои записи, сделанные на листке отельной бумаги: “Я хочу сказать о Ханне как о физическом существе – как о воплощении. Она была красивой женщиной, манящей, обольстительной. Особенно хороши были ее глаза: они сияли, искрились, будто испускали лучи интеллекта, но в них таились и темные глубины мысли. В Ханне было нечто непостижимое, скрывающееся, как казалось, в отражающих глубинах этих глаз.

Когда она говорила, было ощущение, что видишь движение духа в движениях и жестах – когда она сжимала губы, морщила лоб или задумчиво подпирала подбородок рукой. Ханна – единственный человек, мышление которого я видела”, – произнесла мисс Маккарти. Приходилось напрягаться, чтобы расслышать ее слова, так как громкоговоритель в Зале прощаний был сломан. “Я вам скажу, как она это делала, хотя многие из вас наверняка это знают. Она лежала, не шевелясь, на диване или кровати, заложив руки за голову, закрыв глаза, время от времени открывая их, чтобы взглянуть наверх. Так продолжалось где‐то от десяти минут до получаса. Если мне нужно было войти в комнату, я проходила мимо нее на цыпочках”.

Один из студентов Арендт из Новой школы Джером Кон назвал ее “одним из великих учителей нашей эпохи”. Он сказал: “Ее занятия всегда несли на себе отпечаток личности. Ее знания были огромны, и она умела ими делиться”.

Издатель д-ра Арендт, Уильям Йованович, президент издательства Harcourt Brace Jovanovich, сказал: “Она была настолько страстно преданной своему делу, какими могут стать верующие в справедливость и какими должны оставаться верующие в милосердие. Она испытывала отвращение к насилию, но защищала неповиновение в справедливом гражданском деле. Она всегда шла по пути серьезных исследований, а если и приобретала врагов, то никогда не делала этого из страха. Что касается меня, я ее очень любил”.

В этом месте его речь прервалась, он замер, прикоснулся к губам, прикрыл глаза и несколько мгновений был не в состоянии продолжать. Мистер Йованович закончил дрожащим голосом: “Мне никогда не избавиться от печали, которая поглощает меня при мысли, что мы никогда больше не встретимся и не соберемся с силами, чтобы жить дальше. В середине, в конце, нас угнетает не гордость. Нас тяготит неизвестность. Благодаря Ханне мне не так стыдно быть человеком. Это был ее подарок”.

Попрощаться с Ханной Арендт среди прочих пришли Ганс Моргентау, Роберт Хайлбронер, Арнольд Брехт, Кевин Маккарти, Альфред Кейзин, Ирвинг Хоу, Дуайт Макдоналд, Эрнст Фольрат, Байард Растин и Леон Ботштейн.

После прощания тело д-ра Арендт перевезли в Хартсдейл, штат Нью-Йорк, для кремации в крематории кладбища Фернклифф.

С политологом Гансом Моргентау, уроженцем Кобурга, Арендт связывала с начала пятидесятых годов тесная дружба, в последние годы они особенно сблизились. Возможно, Моргентау вспоминал о том, как ему в конце сороковых годов хотелось видеть Арендт в Чикагском университете (тогда же университет стремился заполучить и Лео Штрауса, и в 1949 году тот наконец принял приглашение). Во время спора, развернувшегося по поводу книги об Эйхмане, Моргентау был первым защитником Арендт. В отличие от тех, кто с безопасного расстояния пытался многословно обосновать ее отсутствие, он информировал уехавшую из Нью-Йорка Арендт о начинающихся протестах.

Как и Арендт, Моргентау был резким противником войны во Вьетнаме, также они вместе подписывали петиции с требованием предоставить евреям разрешение на выезд из СССР. Арендт и Моргентау имели схожее происхождение: оба были родом из среды городских евреев-предпринимателей, образованных и уверенно заявлявших о себе.

После смерти дорогой подруги Моргентау среди прочего написал следующее:

Дух Ханны Арендт был таким живым, таким открытым миру, так хорошо разбирался в значении событий и в тайнах сказанного и написанного слова, что, возможно, ее природе соответствовало бы встретиться со смертью в полном сознании и с непоколебимым спокойствием.

При первой встрече с Арендт в глаза бросалась именно витальность ее духа, который быстро – порой слишком быстро – вспыхивал, искал и находил скрытые значения и связи, таящиеся внутри людей и вещей. При более длительной беседе в глаза бросалось необычайное богатство ее знаний. Она хорошо ориентировалась как в философской литературе, так и в великих романах и поэзии прошлого и современности.

Невозможность вписать Ханну Арендт в привычные категории отражает природу ее литературного творчества. Она была, так сказать, естественной интеллектуалкой, которая философски размышляла обо всем, что озадачивает разум и кажется доступным прояснению[523].

Кто еще пришел проститься с Арендт? Роберт Хайлбронер, знаменитый историк экономической мысли из Новой школы, который любил поговорить с Арендт о “Философах от мира сего” – так назывался его бестселлер, разошедшийся миллионными тиражами и несколько затмивший его главные труды. Арнольд Брехт, еще один коллега по Новой школе, во многих отношениях олицетворявший “другую Германию”. Будучи блестящим юристом и непоколебимым демократом, любекский гражданин Арнольд Брехт представлял на процессе “Пруссия против империи” прусское правительство Брауна, отправленное в отставку, а 2 февраля 1933 года в так называемом Рейхсрате прямо и резко ответил на речь, которую Гитлер произнес при вступлении в должность, в результате чего самопровозглашенный “фюрер” покинул зал. Брехт вскоре затем эмигрировал, стал видным университетским преподавателем и советником, к которому охотно прислушивались американские президенты и немецкие канцлеры. Леон Ботштейн был близким другом Арендт, принадлежащим к молодому поколению. В 1975 году он стал президентом Бард-колледжа и смог сделать важные шаги для своей международной карьеры в качестве дирижера.

Наряду с названными в статье на прощание пришли и другие друзья, в том числе, разумеется, Анне Вайль, приехавшая из Парижа, Лотте Кёлер, издательница Хелен Вольф. Пришел и Ганс Заль, которому удалось бежать из Лиссабона в апреле 1941 года. Семья Фюрст из Израиля – ближайшие родственники Арендт – вынуждены были с ужасом наблюдать, как тело Арендт вопреки еврейской традиции кремируют и размещают урну с прахом рядом с урной Блюхера в Бард-колледже.

Среди скорбящих был и Байард Растин – давно уже ставший легендой активист движения за права чернокожих американцев, коммунист, социалист, который уже не раз менял политическую позицию и не раз еще изменит. Он был тесно связан с Мартином Лютером Кингом и совершенно свободен в своих размышлениях: он заявил о себе как незаурядный чернокожий автор, не скрывал свою гомосексуальность и с шестидесятых годов активно боролся за права живущих в Советском Союзе евреев[524].

Когда скорбящие собрались в Нью-Йорке при температуре чуть выше нуля, по всему миру уже давно выходили бесчисленные некрологи, панегирики, специальные радио- и телепередачи.

Ближайшим друзьям было что обсудить: следовало решить вопросы с квартирой, помощницей по хозяйству, бумагами, счетами, одеждой.

Но прежде всего предстояло – из рассказов, писем, документов, фотографий, историй, рукописей, трудов, машинописных текстов и уже начавших рябить воспоминаний – воссоздать картину ее жизни и творчества.