Двадцать седьмого апреля 1972 года Хирам Хайдн направил письмо нескольким “выдающимся американским женщинам”. C 1944 года и до своей внезапной смерти в возрасте шестидесяти шести лет в 1973 году он определял лицо журнала The American Scholar, выпускавшегося элитарным студенческим обществом Phi Beta Kappa. Хайдн превратил журнал в уважаемое периодическое издание и хотел обсудить с приглашенными дамами вопрос, который уже много недель не давал ему покоя. Толчком к размышлениям послужил разговор об “освободительном движении женщин” (women’s liberation movement), состоявшийся во время заседания редакционной коллегии The American Scholar. Под конец заседания Арендт передала Хайдну записку, содержание которой он пересказал в письме следующим образом: “По-настоящему важный вопрос заключается в следующем: что мы потеряем, если выиграем?”
Общение при помощи записок свидетельствует о доверительных отношениях между Хайдном и Арендт. Они контактировали с 1961 года; начиная с зимнего выпуска журнала 1962/63 годов Арендт была членом редакционной коллегии, куда временами входили ее старые друзья Альфред Кейзин и Даниел Белл, а также очень влиятельный литературный критик Ирита ван Дорен, которая сначала работала в журнале The Nation, а с 1926 по 1963 год отвечала за литературный раздел в New York Herald Tribune и к тому же регулярно выступала на радио и телевидении. Осенью 1963 года Арендт опубликовала в The American Scholar эссе “Покорение человеком космоса” (Man’s Conquest of Space), которое осталось ее единственной публикацией в этом журнале.
И теперь Хайдн, конечно, надеялся, что Арендт и сама примет его приглашение, тем более что до той поры в СМИ не было ее прямых высказываний касательно женского вопроса и многочисленных дебатов на тему эмансипации в США, что поначалу могло показаться удивительным, ведь с момента переезда в США Арендт регулярно высказывалась – столь же красноречиво, сколь и категорично – на другие важные общественные и политические темы и при этом практически каждый раз будоражила умы общественности.
В приглашениях Хайдн указал, что дискуссия будет записана и опубликована – скорее всего, в надежде на участие Арендт. К тому же он предложил за участие по 50 долларов, сумму скорее символическую. Но участниц должны были привлечь не столько деньги, сколько возможность обменяться мнениями по провокативному вопросу о принципиальном значении женских освободительных движений для США и таким образом привлечь внимание к этой теме. В то время лишь немногие университеты, студенческие братства и научные журналы могли похвастаться тем, что они восприняли и продуктивно развивают “идеи 1968 года” и происходящие с тех пор изменения в обществе.
Однако Арендт вынуждена была отказаться в связи с преподавательскими обязанностями в Университете Чикаго. Ее письмо с отказом продемонстрировало, как искусно и самоиронично она может свести к краткой фразе сложные контексты: “Следует все‐таки быть осторожной даже с хорошо обдуманными шутками! Думаю, мне пришлось бы заплатить за нее своим приездом – если бы я могла. […] Шлю вам пожелания удачи в вашем рискованном погружении в женско-мужскую неразбериху”[498].
Итак, 18 мая 1972 года в четыре часа пополудни девять женщин собрались в доме 757 на углу Третьей авеню и 47‐й улицы в Манхэттене, где располагалось издательство Harcourt Brace Jovanovich, выпускавшее журнал The American Scholar и книги Арендт. Но даже в этот раз, когда она лично не могла участвовать в дискуссии, ее присутствие ощущалось и определяло повестку дня.
В обсуждении под руководством писательницы и эпизодической коммунистки Лилиан Хеллман приняли участие писательницы Энн Бирштейн, Элизабет Джейнуэй и Норма Розен, социальный историк Нэнси Уилсон Росс, профессор кафедры английского языка в Колумбийском университете Кэролайн Хейлбрун, а также писательница Элис Уокер, в свое время исследовавшая творчество чернокожих авторов-женщин. Ассистентка Хайдна Патриция Маклафлин вела запись на магнитофон и в конце дискуссии также получила возможность высказаться. И наконец, среди участниц была Рената Адлер, член редколлегии журнала и единственная из присутствующих, кого предложила сама Арендт.
Получилась очень интересная группа, некоторые члены которой были связаны с Арендт. Например, Хеллман: время от времени она встречалась с Арендт за обедом или ужином и обменивалась любезностями. Причиной обоюдной сдержанности в отношениях была Мэри Маккарти – заклятый враг Хеллман на протяжении десятилетий[499].
А вот Энн Бирштейн терпеть не могла Арендт. Дочь известного ортодоксального раввина, в двадцать три года опубликовавшая свой первый роман, была третьей женой друга Арендт Альфреда Кейзина и с самого начала их отношений вынуждена была терпеть сравнения с его давней подругой. Неудивительно, что она не обрадовалась в 1951 году, узнав, что во время поездки в Париж и Кёльн, куда она планировала отправиться за счет стипендии Фулбрайта со своим будущим супругом, ей предстоит встреча с Арендт. Та, напротив, нашла новую подругу Кейзина “очаровательной”, “благословила” их отношения, однако пришла к следующему заключению: “Малышка уже испытывает немалый страх перед ним; всегда с ним одно и то же, капризный и непредсказуемый. Мне она очень нравится, она и правда любит мальчика”[500]. А вот Бирштейн была шокирована поведением Арендт, считала, что та постоянно борется за Кейзина, одержимая желанием учить и воспитывать обоих “детей”. В конце концов Кейзин объяснил Бирштейн, что не сможет ее любить, если она не смирится с присутствием в его жизни Арендт. Их брак, заключенный в 1952 году и расторгнутый спустя тридцать лет, к моменту проведения дискуссии в издательстве уже потерпел крах. Давняя поездка в Париж стала для Бирштейн опытом, которому она решила придать литературную форму.
Сборник рассказов Бирштейн “Летние ситуации” (Summer Situations) вышел в свет незадолго до того, как женщины собрались на дискуссию по приглашению Хайдна. В рассказе под названием “Когда дул ветер” (When the Wind Blew) дан обличающий портрет Арендт. Она стала прототипом персонажа по имени Эрика Хауптман, интеллектуалки, которая отправляется на важный конгресс во Франкфурт и делает остановку в Париже. “Она немка”, – говорит о ней Кейзин, которого в рассказе зовут Норман. “Она немецкая еврейка”, – поправляет его Бирштейн, которую в рассказе зовут Соня. Хауптман преподает “тоталитаризм”, потому что она “паршивый” философ, хотя сама считает иначе, и постоянно ведет себя как преподаватель на семинаре, выставляющий оценки. На Соню она особого внимания не обращает, видит в ней лишь “малышку”. Утверждение, что у Хауптман не может быть детей, потому что ее муж немного сумасшедший, Соня считает надуманным: Хауптман невозможно представить рядом с детьми, разве только она захочет их съесть. Все эти характеристики представляются реваншем за мнимые или реально пережитые унижения.
Более интересным и отвечающим теме является образ мадам Майер, в которой легко угадывается Анне Вайль. Это подруга Хауптман, они знакомы еще с детства в Кёнигсберге. Когда подруги вместе предаются воспоминаниям о прошлом, вызывая в памяти живых и мертвых, пространство наполняется – но лишь для того, чтобы уже в следующий момент опустеть: так после невероятных усилий наступает изнеможение. Дальше – молчание. Мадам Майер замужем за якобы философом (Хауптман постоянно высмеивает Эрика Вайля как “всезнайку”), и живут они в темном таунхаусе в Кламаре под Парижем – это описание повторяет факты реальной жизни Вайлей, равно как и совместное проживание с сестрой мадам Майер – Хауптман полагает, что там явно менаж а труа. Соня начинает интересоваться мадам Майер, они встречаются, разговаривают. Последняя, разумеется, поняла, что все касающееся Хауптман вызывает у Сони недоумение, не в последнюю очередь ее выставляемый напоказ католицизм, интерес к церквям, вообще ее склонность к христианству, ей, например, на ум приходит Дитрих Бонхёффер, когда заходит речь о “шести миллионах”[501]. Высшей или, наоборот, низшей точкой этой линии повествования становится просьба мадам Майер к Соне, чтобы та простила ее и Хауптман. Рассказчица не интересуется причиной этого жеста. Но однажды она заставляет главную героиню задуматься, а что такого ужасного пережила сама Хауптман. Ответа на этот вопрос не дается, не высказывается даже предположения, и читателям остается догадываться самим. Однако чувствуется, что их наводят на мысль: Хауптман не могла пережить ничего особо ужасного.
Ближе к концу рассказа разговор между Соней и Норманом повторяется: она снова задается вопросом о том, как Хауптман решилась на поездку в Германию, какое оправдание она себе нашла (Хайдеггер в рассказе живет в Бонне, конференция, организованная Конгрессом за свободу культуры, проходит во Франкфурте, Ясперс и в рассказе живет в Базеле). “Она немка”, – отвечает Норман. “Она немецкая еврейка. Как она могла забыть об этом?” – “Она не забыла. Она их простила”. И теперь уже Соня восклицает, как это обычно делал Норман: “О!”[502]
Примечательно, что Бирштейн ни в этом рассказе, ни в ее поздних воспоминаниях не использует напрямую “имидж” Арендт, каким он сложился после публикации “Эйхмана в Иерусалиме”. Однако он подразумевается. В книге о своем отце Бернарде Бирштейне, раввине родом из Бреста, бежавшем с семьей от погромов, и прежде всего в своих воспоминаниях Бирштейн провела четкую границу по отношению к Арендт, которая, если отвлечься от личной антипатии, была не в последнюю очередь обусловлена отношением к Катастрофе.
Рассказ Бирштейн 1972 года был первым полемическим анализом бытия Арендт как женщины и как еврейки. Женщина с жестким стержнем, которая никого не щадила, при этом претендовала на максимальное внимание к себе своего окружения и была окутана тайной, из‐за которой даже ближайшая подруга просила ее “простить”, – не так себе обычно представляли Арендт. Многочисленные рассказы и целый роман о супружеской паре Арендт – Блюхер канонизировали супругов, а потому искажали реальность, равно как и очень злой текст Бирштейн – однако он резко отличался от других и потому был важен. Созданный в рассказе образ Арендт как духа, который борется за контроль над другими и самим собой, одновременно сражаясь за признание своего интеллекта, своей привлекательности и уникальности своего опыта, был в то время совершенно новым. “Нью-йоркские интеллектуалы”, даже сохраняя дистанцию по отношению к Арендт, критикуя ее или полностью разрывая отношения, были не готовы или не способны создать портрет такой степени откровенности. Кейзин неоднократно писал один и тот же текст об отдаленности по отношению к Арендт, о своем восхищении, своем вожделении, своей роли, своем фиаско, рассуждая с безопасного временного расстояния о том, что он не вступился за Арендт, – но очевидной становилась лишь непрекращающаяся зависимость, как с литературной точки зрения, так и с интеллектуальной, от которой ему было не дано освободиться и подняться до анализа. Те, кто старался прекратить отношения с Арендт или стремился считать знакомство с ней неприятным эпизодом в своей жизни, редко бывали готовы демонстрировать терпимость к амбивалентности.
Так как же смотрела Бирштейн во время этой дискуссии на Арендт и на ее замечание о возможных потерях, если женщины “выиграют”?
Я думала теперь об этом, ведь моим первым побуждением было отстраниться от нее, в том числе потому, что этот тип мышления максимально близок к природе врага. Традиция пожилой женщины, успешной, хорошо устроившейся, которая добилась всего сама и не хочет, чтобы кто‐то еще примазался к ее успеху[503].
Эта первая оценка пока еще целиком соответствует созданному в рассказе образу, но в процессе дискуссии обрастет нюансами.
Среди участниц дискуссии еще одна женщина была знакома с Арендт, ценила ее, а возможно, и почитала – Рената Адлер. Она родилась в Милане в семье эмигрировавших из Германии евреев и уже много лет была звездой нью-йоркской интеллектуальной сцены. Ученица Романа Якобсона и Клода Леви-Стросса, Адлер с 1962 года трудилась редактором The New Yorker и оставалась там до 1981 года, за исключением короткого промежутка в 1968–1969 годах, когда она работала кинокритиком в The New York Times. Между делом она стала доктором юриспруденции, окончив Йельскую школу права, чтобы лучше понимать тексты представителей Демократической партии, которые нанимали ее в качестве редактора. Так, по крайней мере, говорили. Том эссе “По направлению к радикальному центру” (Toward a Radical Middle), вышедший в 1970 году, прославил Адлер и сделал ее известной за пределами США; понятие “радикальный центр” очень быстро утвердилось в том числе и в политической философии.
Арендт обратила внимание на Адлер задолго до этой книги. Статьи Адлер в журнале The New Yorker, который после репортажа об Эйхмане Арендт предпочитала остальным интеллектуальным периодическим изданиям, были у всех на устах, не в последнюю очередь благодаря точному и ясному стилю. Адлер обладала собственным тоном с самого первого текста. Арендт, имевшая безошибочное чутье именно в этой области, наблюдала за журналисткой и писательницей с самого начала и в своем кругу всегда упоминала ее имя с похвалой.
С книгой о пути к радикальному центру Арендт, видимо, все‐таки была знакома, как свидетельствует ее записка Хайдну. У Адлер говорится: “Я ценю, что радикальный центр, во времени и в политике, действует исходя из понимания, как много было достигнуто, как далеко можно продвинуться и что мы можем потерять”[504]. Эту, по сути, аристотелевско-кантианскую программу Адлер сформулировала без интеллектуального напряжения и без обращения к традиции. Для поддержки именно этой позиции “радикального центра” она ссылается как на знаменитых, так и на малоизвестных героев, среди прочего на Мартина Лютера Кинга и видного психиатра Элвина Пуссена из Медицинского комитета по правам человека (Medical Committee for Human Rights), который активно изучал влияние расизма на чернокожее сообщество. Затем последовало перечисление “наших мыслителей”, из которых Ханна Арендт была названа первой. Поэтому неудивительно, что позже Адлер будет защищать Арендт в своем сборнике эссе от нападок Нормана Подгореца и Лайонела Абеля, критикующих “Эйхмана в Иерусалиме”. Важно обратить внимание на то, как Адлер характеризует своих героев и мыслителей. Они “пишут исходя из понимания прецедентных случаев, того, что уже было сказано и сделано и что еще может быть сказано и сделано, не смешивая при этом художественные и политические метафоры. (В конце концов все, что было сказано, было сказано уже не единожды)”.
Арендт не использовала выражение “радикальный центр”, однако именно она описывала позицию этого центра в США наиболее точно. То, что Адлер выразила в концентрированной форме эссе, полностью соответствует политическому мышлению Арендт, как оно представлено в этой книге. “Мы приходим в этот мир не ради терапии. Мы не склонны к насилию. У нас банальные ценности: благоразумие, приличие, благосостояние, человеческое достоинство, общение, самая лучшая, самая открытая Америка”.
Такой стиль не был характерен для Арендт, но перечисленные здесь ценности и убеждения в целом точно представляют патриотических левых, или – в терминологии Адлер – “радикальный центр”. При внимательном рассмотрении очевидно, что в этом понятии Адлер порывает с устоявшейся схемой “правые – левые”, ведь обе стороны упрекали центр в том, что он не в состоянии быть радикальным, то есть идти до конца. “Центр” в идеологических боях был пространством нерешительных, которые заимствовали у обеих сторон то, что им было нужно. Если предположить, что в американской политической памяти глубоко укоренились строки из стихотворения Уильяма Батлера Йейтса “Второе пришествие” (Second Coming) – “Не держит центр, ослабли, рвутся связи, / И хаос в мире водворился сразу”[505], то понятно, почему центр в поздние шестидесятые и ранние семидесятые годы пользовался плохой репутацией. “Радикальность” казалась обещанием без содержания.
Разумеется, центр был не результатом измерения мира, а позицией в мире, и точное политически-этическое определение центра предполагало непростые переговоры.
В этих рассуждениях вполне могло найтись нечто важное для Арендт, и Адлер легко могла ей это показать: вышеназванным примерам мнимой десолидаризации с угнетенными или с целями политических левых противостояли бесстрашные – вне зависимости от их оправданности – атаки со стороны мужского истеблишмента. И разве люди с высшим образованием, которые, как нередко казалось, просто терпели Арендт или, еще хуже, проявляли к ней снисхождение, не были все поголовно мужчинами? И если при личном общении соблюдались утвердившиеся нормы вежливости, то в текстах об Арендт мужское недовольство проявлялось довольно быстро. И всегда можно было сослаться на то, что Арендт не только не критикует такое поведение, но и видит в нем подтверждение правильности собственных действий. Арендт и в самом деле была “радикальной” и – по отношению как к злополучным левым, так и к сопротивляющимся эмансипации правым – она действительно находилась в “центре”. В “радикальном центре” Ренаты Адлер.
Имя Арендт ни разу не упоминается в протоколе дискуссии, хотя не только Бирштейн и Адлер знали, кто стал причиной этой встречи. Опубликованный документ с уверенностью производит хорошее впечатление: дебаты были весьма оживленными, правда, ни один аргумент не был разработан до конца. Однако если читать текст как сочинение девяти женщин, образуется – как раз в том, что касается поставленного Арендт вопроса, – примечательная ситуация: собравшиеся женщины сочли исходный вопрос классической позицией самостоятельной женщины, принадлежащей к интеллектуальному среднему классу, которой удалось пройти своим путем без помощи мужчин, по крайней мере, с ее точки зрения. “Независимость” была ее целью, для достижения которой потребовались ум, гибкость и соблюдение заданных правил игры. Чтобы изменить обстоятельства, следовало разрушить сложившуюся точку зрения, во многом носящую классовый характер. В этом участницы дискуссии, кажется, были едины. К этому хрупкому единству они пришли посредством обсуждения их мнений о существующих предрассудках: пожилые чернокожие женщины “милы”, женщины, преподающие в университетах, ничего не понимают в будничной жизни, писательницы должны оставаться в своей среде, чтобы иметь возможность ее анализировать, – и о путях выхода из сложившейся ситуации. При этом названные пути по большей части отвергали возможную “потерю” и делали ставку на “выигрыш”: самоопределение, персональная ответственность, смещение внимания с потребностей женщин среднего класса на потребности женщин из более бедных слоев и меньшинств – все это было учтено, чтобы иметь возможность таким образом выйти из диалектики, согласно которой, как это наблюдается еще у Арендт, женщины должны всегда учитывать, какую реакцию вызовет их поведение у мужчин. Говорилось о политическом активизме и об образовании сообществ, а также о столь очевидной вещи, что женщинам не следует отвергать противоречащие друг другу позиции, дабы иметь возможность выступать в обществе единым фронтом, а значит, более убедительно.
Примечательно, насколько участницы дискуссии, несмотря на то что в большинстве своем принадлежали к поколению Арендт, удалились от ее политического видения, если они вообще его когда‐либо разделяли. Арендт всегда определяла свое место через критическое рассмотрение философски-всеобщего, исторических и личных знаний, полученных в результате опыта, и понимания, что вытекающая из этого аргументация не должна препятствовать обращению к основам западной цивилизации, то есть к Античности. Без этого обращения никак нельзя было обойтись, в особенности тогда, когда “традиции” оказывались “сомнительными” из‐за новшеств тоталитарных систем. Главной задачей эпохи была не “солидарность” с метафизикой в момент “крушения”, как требовал Теодор Адорно[506], а постоянные размышления о том, что история человеческих судеб нуждается в иной метафизике, ином повествовании. При таких условиях “женская проблема” должна была проявиться и решиться в повседневной жизни. Эта позиция не означала отказа от постановки вопроса; женский вопрос был для Арендт в большинстве случаев неназванной частью происходящего, целиком и полностью находился в рамках “человеческой ситуации” (conditio humana). В этом, конечно, мировоззрение Арендт чрезвычайно сильно отличалось от взглядов участниц различных женских движений. Арендт как личность, как первопроходец, как интеллектуалка могла дать импульс к размышлению или вызвать протест. Однако воздействие на женское движение с ее позиции вряд ли было возможно. К такому выводу пришли в конце концов и женщины, которых пригласил Хирам Хайдн.