Представленные далее примеры первых шагов Арендт, воплощенных и невоплощенных планов призваны показать, какие попытки она предпринимала, размышляя, создавая тексты и их публикуя, чтобы справиться с уничтожением традиции и разрушением пространства опыта.
Через полгода после прибытия Арендт в Нью-Йорк, с точностью почти до дня, произошло важное событие: 24 октября 1941 года Ханна Арендт родилась как американский автор. И пусть это была всего лишь статья в газете, к тому же на немецком языке, и в фамилии была допущена ошибка – “Ahrendt”, – впрочем, не в последний раз. Однако текст, опубликованный в двуязычном эмигрантском еженедельнике Aufbau, был не просто заметкой по случаю; он представлял собой многообещающий зачин того, что вскоре во всем мире будут читать и толковать как “труды”.
В статье на три колонки уже заметны некоторые присущие Арендт особенности мышления и его направленность. Под заголовком “Открытое письмо” Арендт обращается к французскому писателю, эссеисту и влиятельному функционеру литературной сцены Жюлю Ромену[467]. Ромен, который вплоть до октября 1939 года решительно выступал за французско-немецкую дружбу, но затем начал критиковать национал-социалистический режим и вскоре эмигрировал в США, предпринял за пять лет до того удостоившуюся большого внимания поездку по Германии, выступая с докладами о “германцах и латинянах”. В 1941 году Ромен начал жаловаться на неблагодарность евреев, которым он добыл эмигрантские визы, что привело к его смещению с поста президента международного ПЕН-клуба.
Арендт раскритиковала автора романа-эпопеи из двадцати семи томов “Люди доброй воли”: что же, получается, спасенные евреи еще и благодарить должны? Известный своим тщеславием Ромен выражался в соответствии с духом эпохи, используя общие слова: например, он говорил не о преследовании и убийстве евреев, а в общем об антисемитизме, любил выделять отдельных преследуемых знаменитостей, вместо того чтобы назвать все происходящее своим именем. Ромену, видимо, невдомек, писала Арендт, что “снисходительность покровителя и его высокомерные претензии на благодарность ранят глубже”, чем “неприкрытый антисемитизм” врагов. Похожим образом обстояло дело и с уважаемыми им французами, которые, по мнению Арендт, во время дела Дрейфуса по колено увязли в новомодном антисемитизме. В качестве заключения Арендт подарила Ромену и читателям высказывание Жоржа Клемансо: “Борцам за правое дело приходится сражаться не только с ненавистью угнетателей, но и с невежеством, слабостью, а зачастую и с трусливыми сердцами угнетенных”.
Этим текстом Арендт вступила на американский рынок как неравнодушная современница, формулирующая собственную точку зрения исходя из своего опыта с опорой на опыт историко-социологический. Ее интересовало прежде всего дело, а это означало игнорирование существующих иерархий и прокладывание пути наверх, и возможной частью этого никому не известного пути были дискуссии, порой весьма острые и ожесточенные.
С тех пор раз в две недели читатели могли увидеть, что у Арендт есть много соображений на тему, затронутую в обращении к Ромену: она участвовала практически во всех дебатах той эпохи, касавшихся евреев. Дискуссия о еврейской армии была в самом разгаре, когда Арендт вступила в нее со своей колонкой, к тому же размещенной на первой странице. Планы по формированию армии в Палестине она считала актом самоутверждения. В этой статье Арендт сформулировала мысль, которой придерживалась на протяжении всей жизни и пользовалась в качестве крайне спорной меры оценки поведения других:
Истина, которая до сих пор была неизвестна еврейскому народу, которую он только начинает понимать, заключается в следующем: защищаться можно только в том качестве, в котором на тебя нападают. Если на тебя нападают как на еврея, ты не можешь защищаться как англичанин или француз[468].
“Евреи […] словно одержимы навязчивой идеей своей незначительности”, – пишет она в той же статье. В начале марта 1942 года, когда из Франции и Восточной Европы стало поступать все больше сообщений о концентрационных лагерях и лагерях смерти, тон Арендт стал еще более резким:
Воистину евреи – такой же народ, как и все остальные. Если бы нам нужно было еще одно доказательство этой прописной истины, фашистское движение, столь энергично стремящееся извратить суть еврейского освободительного движения, называемого сионизмом, нам бы его предоставило[469].
Читателям Aufbau беспощадный слог Арендт уже был знаком. Теперь ко всему прочему добавился еще и сарказм. Бог, кажется, пошел на уступки – так можно понимать первое предложение приведенной цитаты, – услышал требование израильтян: “И мы будем как прочие народы: будет судить нас царь наш, и ходить пред нами, и вести войны наши” (Первая книга царств, 8:20). Вот только не было ни “царя”, ни страны, ни нации, ни институтов. Однако были образцы для подражания, как с ужасом констатировала Арендт.
Затем последовала атака на “Иргун”, правую парамилитаристскую организацию, основанную в 1931 году для защиты от нападений арабов, которая с 1937 года боролась с предполагаемыми террористами. В сентябре 1940 года в формировании произошел очередной раскол: фракция “Лехи” отделилась и вскоре печально прославилась кровавыми террористическими актами со множеством жертв. Соответствовали ли статьи политической теории? Подходящим ли был выбор формулировок? Это не имело значения. Арендт с самого начала решила, что будет высказываться без обиняков.
Статьи Арендт полны преувеличений, ведь она стремилась отражать действительность, а не просто высказывать идеи. Ситуация в Палестине, дискуссии внутри сионистских организаций, проблема беженцев, дебаты о будущем Германии после войны – все эти и многие другие темы Арендт рассматривала в Aufbau, всегда учитывая два фактора: уничтожение европейских евреев национал-социалистами и необходимость внутреннего единства еврейского народа. Это было для нее вопросом выживания, а потому вопросом политическим, играющим решающую роль для будущего евреев как в Европе, так и в Палестине. По ее мнению, умеренность и сдержанность не годились для оценки ситуации; необходим был основывающийся на фактах, но при этом резкий анализ.
Прошло семнадцать лет. Двадцать восьмого января 1958 года Ханна Арендт, выступая на Баварском радио с трехчастным анализом подавленного крайне жестокими методами Венгерского восстания[470] и его последствий для советского блока, призвала неизменно проверять, ввиду потенциальных революций, “всю политику, все теории и все предсказания возможного и невозможного. Всё, что, как мы считаем, нам известно о сущности тоталитарных форм господства и методов тоталитарного империализма, следует в конечном счете подвергать контролю и уточнению”.
С опорой на это радиоэссе и неоднократно переработанную журнальную статью[471] возникла опубликованная в том же 1958 году работа “Венгерская революция и тоталитарный империализм”[472]. Исследование на шестьдесят страниц плюс четыре страницы примечаний стало самой короткой книгой Арендт. К тому же быстро забытой. Впоследствии Арендт сама считала данный в ней анализ устаревшим. Включение этого исследования в одно из переизданий ее главного труда “Истоки тоталитаризма” также оказалось кратковременным: при первой же возможности Арендт его удалила. Если не учитывать более-менее благожелательные упоминания о книге в конце пятидесятых годов, отношение многочисленных исследователей Арендт к этому тексту также было прохладным. Возможно, из‐за того, что он укрепил ее репутацию либерала эпохи холодной войны? Или потому, что были опасения, что излишне оптимистические взгляды Арендт повредят ее престижу как мыслителя и специалиста по новейшей истории? Понятия “величие”, “трагедия”, “народ”, “историчность”, использованные разом уже на первой странице, напыщенный историко-философский тон, попытка увидеть в описываемом событии нечто “метаисторическое” – все это плохо сочеталось с имиджем плюралистичной мыслительницы, для которой все начинается с двуединости (Zweisamkeit) и которая считает естественный процесс рождения непостижимым и связывает с ним возможность нового начала.
При этом упускается из виду, что Арендт выступает здесь за систему советов, которая, по ее мнению, возникает одновременно с партийной системой представительной демократии и во многих отношениях выгодно от нее отличается. Выборы “снизу”, независимость от бюрократических и идеологических структур, которые формируются внутри партий, “гибкость” советов, которые состоят из лиц, нацеленных на решение совершенно определенных задач в определенное время, – все эти особенности системы советов завораживают Арендт, ведь они указывают на возможность сохранения элементов прямой демократии в демократии массовой. Арендтовский образ советов имел мало общего с революционной идеей в формулировке Розы Люксембург и других. С первого взгляда ясно, что Арендт не обладала обширной информацией касательно советов и ее мнение об этой недолговечной идее формировалось под явным влиянием ее представлений об афинском полисе – небольшом самоорганизующемся и потому прямо и прозрачно принимающем решения единстве. Но здесь гораздо важнее иное: рассматривая в этом политическом анализе как прошлое (в данном случае развитие Советского Союза и формирование так называемого Восточного блока), так и будущее (вопрос о том, возможно ли помыслить альтернативу партийной системе), Арендт все время стремилась выйти на уровень теоретического обобщения с точки зрения современности.
Сегодня этот текст видится обкаткой идей для анализа Французской и Американской революций, который в 1963 году был опубликован на английском под названием “О революции”, а двумя годами позже и на немецком. Разбирая Венгерское восстание как поворотный момент в истории коммунистических режимов – ни восстание в ГДР, ни рабочее восстание в Польше в 1956 году Арендт таковым не сочла, – она представила свой последний большой анализ современного тоталитаризма. Пражские события 1968 года, видимо, не показались ей столь значимыми. В дальнейшем она время от времени будет ставить свою подпись под различными письмами протеста или призывами, например, против ситуации, в которой находились евреи в Советском Союзе, или за предоставление им возможности покинуть страну. Попытка понять значение Венгерского восстания вряд ли была обычным делом для либерала эпохи холодной войны. Обстоятельства по ту сторону Берлинской стены и железного занавеса не оправдывали в глазах Арендт отказ бывших коммунистов от коммунистических идей, если их изначальные убеждения были искренними. К тому же она высказывала в книге – несмотря на мнение, что она не придерживалась “ни левой, ни правой” или “ни левой, ни либеральной, и уж тем более не консервативной” позиции, якобы пребывая на ничейной территории полностью независимых взглядов, – важную для нее идею, которая не поддавалась слишком поверхностным попыткам классификации современной истории идей.
Арендт хотела посвятить книгу Розе Люксембург. Не из сентиментальности – предположительно, ее мать симпатизировала революционерке, зверски убитой 15 января 1919 года, – а из убежденности, что теория “спонтанной революции” Люксембург воплотилась здесь в реальность. И разумеется, издательство, а точнее, издатель Клаус Пипер и редактор Ханс Рёснер были против. Ведь имя Розы Люксембург ассоциировалось с революционным марксизмом. Та Ханна Арендт, какой она предстала в книге о Венгерском восстании, почти полностью забыта, потому что она толком и не стала известной. Книга “Венгерская революция и тоталитарный империализм” оказалась камнем, от падения которого не пошли круги по воде.
Иначе вышло с эссе “Размышления по поводу событий в Литл-Роке” 1959 года, которое, после того как его отклонил журнал Commentary, было опубликовано в существующем всего лишь год журнале Dissent после бурной дискуссии и с комментарием редакции, дистанцирующейся от позиции автора.
Основой для рассуждений Арендт послужили статьи и фотографии в различных газетах и журналах о событиях в Литл-Роке, столице штата Арканзас. В начале сентября 1957 года девять допущенных к учебе темнокожих учеников и учениц попытались пройти на занятия в Центральной школе Литл-Рока, но по распоряжению губернатора не были пропущены национальной гвардией Арканзаса якобы ради сохранения общественного спокойствия. Чтобы разрешить проблему и защитить чернокожих учеников на пути в школу, президент Эйзенхауэр издал указ, которым взял национальную гвардию штата под свое командование, и 23 сентября, преодолевая сопротивление толпы белых, солдаты проводили учеников на занятия. Ни до того, ни после Арендт не вмешивалась в дискуссии движения борцов за гражданские права и даже особо не упоминала их, полагая, что ни школьное образование, ни вопросы воспитания не относятся к основополагающим или политическим правам человека. На ее взгляд, к изменению ситуации в этих вопросах должна привести активность общества, а не вмешательство государства, которое, чего доброго, еще будет указывать, как следует воспитывать детей и молодежь. После публикации эссе поднялась волна негодования, и Арендт пришлось прояснить свою позицию, мол, разумеется, она за совместное обучение детей разных рас.
Для правильного понимания ситуации – в том числе в связи с бытующим мнением, будто вокруг статьи развернулась настоящая “битва”, – необходимо подчеркнуть следующее: Арендт не играла никакой роли в истории американского движения борцов за гражданские права, в истории чернокожих интеллектуалов 1950–1970‐х годов. Все, что имеется, – это критика Арендт со стороны Ральфа Эллисона и ее ответное письмо, которое она, возможно, так и не отправила; в нем Арендт признает, что была неправа (однако ее “либеральные друзья” точно так же неправы – защищаться все же нужно). Джеймс Болдуин полностью игнорировал Арендт; в переписке обоих писателей и других чернокожих интеллектуалов ее имя не упоминается. Это объясняется просто: ни для кого из них статья Арендт не представляла никакого интереса. Ни в ее анализе, ни в критике не содержалось ничего, что могло бы потребовать серьезных возражений. Эллисон упоминал об Арендт в одном эссе, а когда он высказался о ней в одном обширном интервью, она и написала ему письмо-ответ.
При доброжелательном подходе статью Арендт можно счесть очень неудачной попыткой перенести одну из ее теорий на проблему, которая, как она полагала, имеет структурное сходство с некоторыми формами антисемитизма. Только так она могла оправдать свое вмешательство в дискуссию в критический для движения борцов за гражданские права момент: мол, будучи “парией”, она понимает, каково приходится другим “париям”, и хочет высказаться о ситуации, опираясь на свой опыт. Заявленную солидарность с чернокожим населением и его борьбой за равноправие она, безусловно, поддерживала, при этом привилегия открыто протестовать, защищенная американским государством, а вместе с ней и практика публично выражать свои мысли, была для нее очень ценной.
Возможно, ей вспомнились дети и молодежь, в спасении которых она принимала участие и чья “инструментализация” была для нее не пустым звуком. Так или иначе, с точки зрения современников, если у кого и имелась проблема, то только у Арендт, и лишь она сама могла ее решить.
В скандал с “Литл-Роком” Арендт оказалась вовлечена неслучайно. Она находилась в США с мая 1941 года, и так называемая “негритянская проблема” (Negro problem) существовала не только в южных штатах, но и там, где проживала Арендт, – в Нью-Йорке. Однако любой пример из ее повседневной жизни обеспечил бы лишь упрощенное видение той ситуации, в которой находились чернокожие американцы. Арендт, ее знакомые и друзья не высказывались напрямую по “негритянской проблеме” и “негритянскому вопросу” (Negro question), не позволяли себе дискутировать на эти темы и даже не писали о них как о проблеме политической в их понимании политики – и это не было чем‐то особенным и тем более намеренным. Просто так было принято жить, и это не являлось вопросом этики или морали. В этом отношении Арендт была обычной американской интеллектуалкой. Только вот “обычность” – не слишком привычная для нее характеристика.
В 1949–1950 годах Арендт через свою хорошую знакомую Дороти Норман познакомилась с Ричардом Райтом, одним из ведущих чернокожих писателей и интеллектуалов. Эссе черных интеллектуалов печатались не только в изданиях, для которых писала Арендт (а это были почти все ведущие журналы США). Романы, рассказы и другие тексты Джеймса Болдуина и Ральфа Эллисона, если называть только тех, с кем Арендт контактировала, читали и бурно обсуждали по всей стране, не в последнюю очередь потому, что эти авторы все меньше зависели от доброй воли истеблишмента. Сол Беллоу активно продвигал главное произведение Эллисона “Невидимый человек” и немало поспособствовал тому, чтобы тот получал премии и стал одним из самых известных чернокожих авторов. Вряд ли Арендт удалось не заметить дискуссии вокруг этой книги.
И ведь Эллисон был не единственным. С Болдуином Арендт встретилась самое позднее в начале июня 1959 года на конференции “Проблемы массовой культуры”, которую организовали журнал Daedalus и Институт Тамимента. Среди тридцати пяти участников она была единственной женщиной, он – единственным чернокожим. Интересовало ли Болдуина, что думает Арендт? До разговора, во всяком случае, дело не дошло. Когда 17 ноября 1962 года эссе Болдуина “Письмо из давних и сокровенных моих дум”[473] было опубликовано на страницах 59–144 журнала The New Yorker, Арендт тут же его прочла и пришла в восторг. Она написала не только издателю Уильяму Шону, но и Болдуину. По крайней мере, в архиве есть машинописная копия этого письма.
Дорогой мистер Болдуин,
Ваша статья – это политическое событие высшего порядка, в любом случае она – событие для меня, помогающее мне разобраться в проблеме чернокожих. И так как эта проблема касается нас всех, я полагаю себя вправе высказать свои возражения.
В Вашем эссе меня ужаснул заключительный гимн любви. Любви нет места в политике, а когда она туда проникает, то порождает лишь лицемерие. Красота, человечность и способность радоваться, которыми вы наделяете чернокожих, всем известны как характерные черты угнетенных народов. Они происходят из общего страдания и являются богатством, которым гордятся все парии. К сожалению, они и пяти минут не существуют после освобождения. Ненависть и любовь связаны друг с другом, они обе разрушительны, их можно позволить себе только в частной жизни, а в жизни народа – только до той поры, пока народ не свободен[474].
Болдуин не ответил. Какой бы реалистичной ни была оценка Арендт, не ее размышления были его проблемой. Арендт не хотела предоставлять любви место в дискурсе начиная со своей диссертации – и, кажется, свою точку зрения в дальнейшем не изменила. Осознавала ли она, что вступает на совершенно незнакомую ей почву? Что она не понимает используемые Болдуином понятия и их значение? Что его “любовь” не равна ее “любви”?
Или она все‐таки вещала с “вершины Олимпа”, как выразился Эллисон в своем эссе “Мир и кувшин”[475]? А может, это была вовсе не “вершина Олимпа”, а скорее высота разработанной и применяемой Арендт теории? С другой стороны, неудивительно, что ее размышления могли быть восприняты как провозглашаемые с “вершины Олимпа”. На страницах эссе Арендт выносит суждения таким образом, будто хочет опровергнуть собственное предварительное замечание к тексту, где говорится, что она, будучи еврейкой, пишет с позиции “стороннего наблюдателя”, ей сложно разобраться в ситуации, которую она в целом не одобряет. Она “естественно” “симпатизирует делу негров, как и стремлениям всех угнетенных и подавляемых народов”. Аттестуя себя подобным образом, она понимала, что “недоброжелатели” могут “исказить” ее слова, а “доброжелатели” – испытать потрясение. Это было не оправдание, скорее предостережение, дополненное пожеланием автора, чтобы читатели также заявили о солидарности с угнетенными[476].
А собственно эссе о Литл-Роке начинается с выражения возмущения. Автор хочет вновь навести порядок в дискурсах и их истоках. “Отношение страны к ее черному населению коренится исключительно в американской традиции. Вопрос о цвете кожи возник из‐за одного большого преступления в истории Америки и может быть разрешен только изнутри политической и исторической системы Республики”. То, что именно “события в Литл-Роке” обсуждаются во всем мире как часть такой же мировой расовой проблемы, является “чистым совпадением”, так как колониализм и империализм возникли силами европейских наций. И теперь появилась опасность, “что нерешенная в Соединенных Штатах проблема цвета кожи может стоить стране тех преимуществ, которыми она в противном случае могла бы воспользоваться на правах мировой державы”[477].
Арендт хотела спасти доброе имя США? И потому считала, что этот конфликт, что унижение чернокожих не являются вопросом прав человека? Ее можно было понять так, будто инструментализация детей и молодежи взрослыми обесценивает все дело. Вскоре после того, как она прочитала в газете о событиях в Литл-Роке, она напечатала свое мнение по этому поводу на машинке и приложила к тексту две фотографии, обе из выпуска The New York Times от 5 сентября 1957 года: на одной изображена ученица Дороти Каунтс, на другой – ученица Элизабет Экфорд. На фотографиях, где молодые чернокожие девушки хотят войти в школу, Арендт не увидела ничего политического, лишь инструментализацию. Не было ни революционного субъекта, ни протеста, лишь использование. Каунтс и Экфорд становятся для Арендт “карикатурой на прогрессивное образование”. Хотя нельзя не отметить, что здесь происходит акт самоутверждения. Даже если указание пройти сквозь толпу готовых к насилию белых было дано родителями, мишенью конкретной толпы стали сами девушки, не важно, защищала их вызванная полиция или нет.
Родители были для Арендт “парвеню”. А вот подростки были самыми настоящими “париями”, нужно было только захотеть это увидеть. Так почему же Арендт это не удалось? Ради нее самой очень хочется верить, что, признавая свою неправоту в письме Эллисону, она действительно хотела понять, в чем состоит проблема, и видела в обеих молодых женщинах действующих субъектов, которые, проходя свой путь до конца, сбрасывали многопоколенческий опыт насилия.
Эссе о Литл-Роке, как уже было сказано, не оказало никакого влияния на борьбу чернокожих за гражданские права. В архивных документах Болдуина и Эллисона о нем ничего нет, и в особенности Эллисон сказал то, что должно было быть сказано. Девятого декабря 1963 года уважаемый нью-йоркский журнал The New Leader опубликовал его эссе “Мир и кувшин”. Только на первый взгляд кажется, что главная задача Эллисона – обсудить критику его работ и работ Болдуина. На самом деле он целился в Арендт: он пишет, что она смотрит на подобных ему сверху вниз с “высот Олимпа”, не считает “негров” частью “западной цивилизации” и не имеет ни малейшего понятия о том, “насколько сложен опыт чернокожих”. Эллисон стреляет в свою противницу остро и метко не только именами великих из белого канона, таких как Гомер, Платон и Софокл, но и привлекает главный философский труд Арендт “Vita activa”, обращая его против нее же: ее забота об условиях человеческого существования, по‐видимому, распространяется не на всех.
Однако самым острым оружием Эллисона оказалось следующее утверждение: он видит в арендтовском анализе белой толпы и мнимой инструментализации подростков их родителями “смутное предчувствие скандала вокруг Эйхмана”. Таким образом, Эллисон оказывается первым, кто напрямую соотносит спорный анализ событий в Литл-Роке с представленным в том же 1963 году “отчетом” об одном из организаторов Катастрофы, казненном в Израиле. Для Эллисона очевидно, что расизм Арендт уже позволяет “смутно предчувствовать” то, что будет полемически представлено в “Эйхмане в Иерусалиме”. Однако это толкование не удостоилось внимания – ни в ответном письме Арендт, где она берет назад свои высказывания о Литл-Роке, ни в многочисленных протестных текстах, авторы которых увидели в Арендт расистку, гораздо более радикальную, чем можно было вычитать из ее размышлений.
В дальнейшем Арендт больше не будет комментировать борьбу чернокожих за гражданские права. Она, видимо, все‐таки что‐то поняла.
Чем занимаются интеллектуалы, когда собираются вместе?[478] Строят планы. А если не хотят, чтобы планы растворились в воздухе, как сигаретный дым, кто‐то должен взять на себя обязанности протоколиста. Как все было на самом деле – в полном соответствии с клише или чуть иначе, – сейчас уже нельзя сказать определенно. Во всяком случае, в 1953 году Ханна Арендт, Мэри Маккарти и Дуайт Макдоналд неоднократно собирались вместе с журналистом Ричардом Ровере и историком Артуром Шлезингером – младшим и после долгих дискуссий и многочисленных набросков сочинили текст. Они хотели основать журнал под названием The Critic, который бы заполнил пустую нишу на рынке. Проспект в шестнадцать страниц плотной печати был разослан издательствам и потенциальным спонсорам. Речь в нем шла о неудовлетворенности журнальным ландшафтом, об отсутствии в нем издания, в котором бы приветствовались новые мысли о политической ситуации и о современной культуре. Такой диагноз был не слишком оригинален, и создатели письма это знали, учитывая, что все они сами постоянно печатались в ведущих журналах страны, являлись широко известными и тесно связанными между собой публичными интеллектуалами и к тому же в лице Макдоналда и Ровере имели в своих рядах двоих издателей журналов.
Публичными интеллектуалами они бы сами себя никогда не назвали. При этом, как бы ни расходились их мнения по разным вопросам, в одном они были едины: они нуждались в публике и, если потребуется, сами ее создавали. Однако сочетание этих двух слов было для них тавтологией. Потому что тот, кто говорит “интеллектуал”, одновременно подразумевает “публику”. И в этом смысле – а возможно, даже прежде всего в этом – Ханна Арендт была интеллектуалкой.
К тому же в их среде не только они вынашивали подобные планы. В то время как The Critic так и остался на этапе планирования, другой части нью-йоркской “группы” удалось добиться большего успеха. В 1954 году вышел первый номер журнала Dissent, созданного по инициативе Ирвинга Хоу, который, в свою очередь, тоже советовался с Макдоналдом. Оба журнала, и The Critic, и Dissent, явно ориентировались на выходивший с февраля 1944 года до “зимнего” номера 1949 года журнал Politics, который издавал опять‐таки Макдоналд, только в одиночку. Образцом для всех служила в первую очередь нацеленность Макдоналда на “радикальный разговор” без учета партийной принадлежности и его неизменное стремление предоставлять широкой публике свежие идеи и интересные тексты. Одним из таких текстов была статья Даниела Белла 1952 года о сенаторе Маккарти, особо выделенная в проспекте The Critic: в ней автор указывал, что тот, конечно, фигура сомнительная, но сравнения его со Сталиным и Гитлером – это уже слишком. Потенциальные издатели надеялись, что читатели обладали такого рода здравым смыслом при оценке реальности.
Планирование журнала было эпизодом в жизни Арендт, длившимся несколько недель, возможно, месяцев. Проект не был реализован, потому что ни один издательский дом и ни один меценат его не поддержал. Сильного разочарования не последовало, ведь авторы проекта трезво оценивали ситуацию. Но есть два аспекта, которые выходят за рамки идеи и ее неуспеха. Во-первых, The Critic явился попыткой нового политического ориентирования интеллектуалов. Все они были связаны – кто‐то в большей степени, кто‐то в меньшей, кто‐то как оппозиционер – с “нью-йоркскими интеллектуалами”. Даниел Белл, сам важнейший член этой группы, представивший к тому же ее наиболее точный анализ, характеризовал ее следующим образом:
Они писали в первую очередь друг для друга, вместе обсуждали идеи, сильно расходясь во взглядах, доходящих порой до абсурда, но тем не менее ощущали чувство родства, благодаря которому осознавали себя частью особого социоисторического феномена[479].
К этой характеристике, как и к любой, включающей самого автора, следует относиться с осторожностью. Тем не менее, хоть Белл и несколько излишне подчеркивает сосредоточенность участников группы на самих себе и преуменьшает разногласия внутри нее, его описание представляется верным. Как и многие другие, Белл подтверждает, что, несмотря на все различия и яростные споры, порой приводившие к вражде длиною в жизнь, группа под названием “нью-йоркские интеллектуалы” существовала и в ней были постоянные члены, хоть и без удостоверений и ежемесячных взносов.
Не злоупотребляя социологическими категориями, все же можно говорить о своеобразной среде: она состояла из мужчин и женщин (последние явно в меньшинстве), которые в основном происходили из еврейских семей, любили Нью-Йорк и порой были совершенно безразличны к “остальной” Америке, зачастую имели марксистское прошлое, а также успели сменить веру, принадлежали примерно к одному поколению, писали для одних и тех же журналов, создавали новые, когда им казалось, что возможности прежних исчерпаны, чаще публиковали статьи, чем книги, хотя из многих статей в конце концов собирались книги. Эти и еще ряд критериев обычно называют, когда определяют “нью-йоркских интеллектуалов” как группу или среду.
Арендт, без сомнения, удовлетворяла большинству названных пунктов. Но все же кое‐что отличало ее от остальных “нью-йоркских интеллектуалов”: она была эмигранткой, беженкой, работала в еврейских организациях и побывала в лагере, из которого ей удалось спастись. Кто забывает об этом, анализируя динамику ее отношений с друзьями, знакомыми, коллегами, противниками, врагами – взгляды на то, кто к ней как относился, расходятся, – тот ошибается в своих оценках. И не может понять, почему многие из этой среды поддались притяжению Арендт, а затем резко отдалились от нее в связи с книгой об Эйхмане.
Двенадцатого июня 1960 года Ханне Арендт присвоили степень почетного доктора Гаучер-колледжа, который за семь лет до этого переехал из Балтимора в Таусон (штат Мэриленд). Основанный в 1885 году Методистской епископальной церковью колледж был в свое время одним из ведущих женских университетов. Примечательна хвалебная речь, прочитанная на торжественной церемонии: она выявила, хоть и не прямым текстом, что опыт работы Арендт в Молодежной алие и в Обществе восстановления еврейской культуры имел большое значение для ее мышления:
Голос д-ра Ханны Арендт звучит настойчиво и ясно в современном мире, предоставляя ее поколению глубокое и бескомпромиссное понимание человеческого существования. В лекциях и многочисленных публикациях она дает глубокий, блестящий и мудрый анализ человеческих способностей, забот и возможностей, рассматривая как самопонимание индивидуума, так и его отношение к другим людям и к обществу. Разве эта задача – понять сложность человеческого духа – не является самой трудной из всех интеллектуальных задач и разве преданность ей не является одним из высших академических призваний?
Госпожа Арендт, урожденная немка, стала гражданкой Америки. […] Она обладает чрезвычайно обширным и серьезным опытом работы по разрешению важных социальных вопросов, а потому привносит в свои сегодняшние труды в области философии и политологии проницательность, которая может проистекать лишь из непосредственного знания человеческих проблем, которыми она занимается[480].
Эта вполне подходящая и одновременно уникальная характеристика жизни и творчества Арендт прозвучала в период ее большой активности и обширных планов, осуществление которых она описала в сентябре 1962 года в разделе “Благодарности” англоязычной версии книги “О революции”. Тема этого исследования, пишет она, родилась благодаря семинару “Соединенные Штаты Америки и революционный дух”, который проходил весной 1959 года в Принстонском университете. Затем последовала стипендия Фонда Рокфеллера – для создания рукописи, которую удалось завершить в осеннем семестре 1961 года в Уэслианском университете. Однако на этом пути не все шло гладко, как узнали читатели в начале 1963 года, когда книга вышла, и в значительной мере это было связано с другими раздумьями и планами Арендт в этот период. Изначально Арендт предполагала написать книгу об Американской революции сразу после завершения семестра в Принстоне и уже в 1960 году выпустить ее в университетском издательстве[481]. До тех пор она была знакома с данной темой лишь поверхностно, теперь же она хотела пристальнее рассмотреть этот вопрос и тут же письменно зафиксировать приобретенные знания. Как следует из переписки того периода, книга о революции задумывалась как короткое исследование; порой Арендт даже предполагала сплавить его с работой “Введение в политику”, занимавшей ее уже длительное время. Но и на этот раз все вышло иначе.
Условия ее работы в Принстоне были просто райскими: ей нужно было прочитать всего три публичных лекции, принять участие в названном семинаре вместе с другими принстонскими коллегами, а в остальное время просто находиться в университете три-четыре дня в неделю. За это она получала половину годового оклада профессора, что позволило ей, как она писала друзьям, в очередной раз “разбогатеть”. В Принстоне очень гордились ее присутствием и, недолго думая, объявили ее первой женщиной, ставшей профессором; это было и в самом деле так – хоть и всего на несколько недель весной 1959 года. Как и планировалось, Арендт прочитала три публичных лекции, которые она объединила общим заголовком – “О революции”. Двадцать седьмого апреля 1959 года она выступила с лекцией “Революция и современность”, на следующий день – с лекцией “Свобода и социальный вопрос” и, наконец, 4 мая – с лекцией “Обоснование и проблема власти”. “Американская революция” в качестве темы была изначально задана университетом, Арендт знала, что ей придется заниматься этой проблемой. Теперь ей предстояло как‐то связать эту тему с тем вопросом, над которым она размышляла уже долгое время и на который, по ее мнению, требовалось дать совершенно новый ответ: что есть политика?
Во время пребывания Арендт в Принстоне случилось событие, которое подтолкнуло ее обратиться к современности. Двадцатого апреля 1959 года на семинаре выступил Фидель Кастро, фактический властитель Кубы и уже два месяца как ее законный премьер-министр. Возможно, его выступление в присутствии невероятного количества полиции и прессы (как‐никак Кастро был революционером, осуществившим удачный переворот в непосредственной близости от США) побудило Арендт приостановить работу над книгой. К тому же Арендт – если не учитывать интенсивного чтения “Демократии в Америке” Токвиля – не располагала точными знаниями об Американской революции, о чем она сообщала в письмах друзьям. Вместо того чтобы восполнять пробелы чтением соответствующей литературы, она с интересом наблюдала за сообщениями в прессе о речи Кастро.
В принстонский период Арендт нужно было проработать еще один источник. Тогда как раз вышел “Вызов” Роберта Палмера – первый том его исследования “Эпоха демократических революций. Политическая история Европы и Америки 1760–1800 гг.”[482], которое вскоре объявили фундаментальным трудом. Эта книга оказала существенное влияние на позднейшие рассуждения Арендт, в особенности потому, что данное исследование написано из однозначно сравнительной трансатлантической перспективы. Палмер, преподававший в Принстоне, также принимал участие в семинаре и активно общался с Арендт.
Помимо всех этих событий и влияний существовала еще одна идея, которую Арендт впервые высказала в середине пятидесятых годов и зафиксировала письменно в сентябре 1956 года в договоре с издательством Piper. Она хотела написать “Введение в политику”, но осуществление этого плана так и не продвинулось по‐настоящему. Изначально предполагалось начать работу над книгой во второй половине 1957 года и закончить ее следующей весной. Но этого не произошло, поскольку Арендт взяла на себя много разных обязательств и не рассчитала силы. К тому же она неожиданно получила приглашение выступить с хвалебной речью в честь Карла Ясперса по поводу вручения ему Премии мира немецких книготорговцев 28 сентября 1958 года. В конце года она отправилась с докладами в Университет Нотр-Дам, а потом уже пора было готовиться к Принстону, к тому же ее подруга Шарлотта Берадт работала над первым переводом “Vita activa” на немецкий. Не стоит забывать, что помимо всего прочего Арендт написала книжечку о Венгерском восстании и ряд других текстов на основе прочитанных в Европе и США докладов. Как все это можно было успеть?
Но прежде всего для осуществления этих планов, как и всегда, нужны были деньги. Значит, необходимо было подать заявку на финансирование в хорошо ей знакомый и очень благосклонный к ней Фонд Рокфеллера. Еще в 1956 году фонд одобрил Арендт стипендию в размере 2250 долларов для окончания работы над “Vita activa”, в том числе и для финансирования длительной поездки в Европу. Средства были выделены из программы “Философия права и политики” (Legal and Political Philosophy, LAPP). Руководство программы осталось очень довольно результатом, и в середине 1959 года Арендт предложили подать заявку в перезапущенную и располагающую солидными средствами программу. Предложение Фонда Рокфеллера оказалось как нельзя кстати.
Арендт планировала нечто крайне амбициозное: “Введение в политику”, вопреки названию, должно было стать отнюдь не справочником для начинающих и не учебным пособием. Арендт намеревалась представить радикально новое понимание политики. Она хотела разработать политическую теорию, основанную на научных выводах из “Vita activa”. Более того – книга, которая сейчас считается ее главным философским трудом, по задумке Арендт, должна была стать всего лишь пролегоменами ко “Введению в политику”. Первоначально Арендт предполагала завершить работу над книгой в Принстонском университете, в продолжение своих лекций.
Так как же выглядел план Арендт? В начале заявки в Фонд Рокфеллера она напоминает, что в “Vita activa” в “исторической перспективе” были проанализированы три центральных человеческих деятельности – “труд, создание и действие”. На основе этой предварительной работы теперь предстояло выстроить систему в двухчастном труде, а именно: в работе “Введение в политику”. Первым делом надлежало подвергнуть проверке “традиционные концепции и концептуальные рамки политической мысли”, такие как “средство и цель, авторитет, правительство, власть, закон, войны”. За этим громким заявлением последовало описание методологических принципов:
Я попытаюсь выяснить, откуда пришли эти концепции, до того как стать стершимися монетами и абстрактными обобщениями. Поэтому я буду исследовать конкретный исторический и общий политический опыт, который изначально породил политические концепции. Потому что опыт, скрытый даже наиболее истершимися концепциями, продолжает существовать, и его нужно заново уловить и актуализировать, если мы хотим избежать определенных, проявивших себя как пагубные, обобщений.
Затем предполагалось сделать следующий шаг, а именно:
систематическое исследование тех сфер мира и человеческой жизни, которые мы справедливо обозначаем как политические, то есть исследование публичного пространства, с одной стороны, и действия – с другой. Здесь я буду в основном заниматься различными модусами человеческого плюрализма и соответствующими институтами. Иными словами, я заново рассмотрю старый вопрос о формах правления, их принципах и механизмах их воздействия. Что касается человеческого плюрализма, существуют две основополагающие формы сосуществования: сосуществование с другими людьми, порождающее действие, и сосуществование с самим собой, которому соответствует мышление. Поэтому в финале книги будет рассмотрено отношение между действием и мышлением или между политикой и философией[483].
В Фонде Рокфеллера от данного проекта пришли в восторг и обратились – ввиду запрошенной суммы в 7200 долларов – сразу к пяти экспертам, что было необычно. Среди них были Ганс Моргентау, Карл Иоахим Фридрих и Карл Ясперс – очень уважаемые и в то же время, как правило, благосклонные к Арендт ученые.
В конце концов Арендт одобрили 5000 долларов для покрытия расходов на существование, чтобы, как значилось в решении, она не брала на себя иные обязательства и могла полностью сосредоточиться на книге о политике. Одновременно 5000 долларов – “или столько из этой суммы, сколько окажется необходимым” – получил Колумбийский университет, чтобы поддержать Арендт в исследованиях по этому проекту.
Здесь стоит перенестись по другую сторону Атлантики, а точнее, во Франкфурт и Мюнхен. Прибыв во Франкфурт по случаю вручения Премии мира Карлу Ясперсу, Арендт встретилась со своим издателем Клаусом Пипером и обсудила с ним свои планы. В апреле 1959 года, то есть посередине принстонского семестра и до предложения Фонда Рокфеллера, она сообщила ему о новой идее: “Введение в политику” должно было вырасти до двух томов. Первая часть была запланирована как рассмотрение проблемы “Война и революция”, а второй частью стало бы собственно “Введение”. За этим разделением стояла следующая идея: война и революция относятся к области насилия, в то время как политика восходит к понятию власти, а насилие и власть в основе своей отделены друг от друга. Здесь впервые книга о революции приобретает ясные очертания: начинаться она должна была с вопроса о смысле политики, ответ на который был бы сформулирован в последней главе.
В заявке в Фонд Рокфеллера и в письме к издателю Арендт изложила размышления, которые будут занимать ее до конца жизни. Она выстроила систему координат с войной и революцией, то есть насилием, на одном полюсе и с политикой, или же властью, – на другом, и эта система в дальнейшем будет определять и масштабировать ее исследования. Противопоставление “власть и насилие”, в свою очередь, не возникло из ниоткуда, и это было ясно всем, кто читал “Истоки тоталитаризма”. Эта книга представляла собой попытку рассмотреть то новое, что скрывалось в направленном на истребление антисемитизме национал-социалистов и в советском коммунизме/большевизме с его извращением человеческой сущности, как в связи с “предысториями” обоих, так и в отрыве от них. Связь проявлялась в том, что и в антисемитизме XIX века, и в европейском империализме происходило стирание границ насилия, которое отчасти регулировалось политическими процессами, а отчасти было легитимировано задним числом. Проанализировать понятия и сделать видимым изначальное содержание опыта, чтобы вывести из этого потенциальные условия человеческого бытия – в этом состоял гигантский замысел Арендт.
Забегая вперед, скажем, что из первой части “Войны и революции” получился текст “О революции”. Том “Введение в политику” не был создан даже как фрагмент; остались разрозненные мысли, позволяющие предполагать лишь весьма приблизительно, о чем Арендт собиралась написать. Разумеется, эти обрывки размышлений можно поставить в контекст сказанного до и после, но насколько можно воссоздать из этого материала что‐либо пригодное к использованию, зависит от толковательного потенциала интерпретатора. Взятые сами по себе, заметки указывают на обстоятельство, которое вряд ли кого удивит: Арендт – не тот автор, который умел писать введения и желал создавать нечто энциклопедическое.
Самое позднее в 1963 году, когда Арендт опубликовала книгу “О революции”, многих, в том числе и из ее ближайшего окружения, удивил ее позитивный настрой по отношению к США. Американская революция была противопоставлена Французской как гораздо более успешная, приведшая к длительно существующему демократическому обществу, которое может опираться на свою традицию и институты. Разумеется, рассуждения Арендт не такие прямолинейные, гораздо более многослойные, и то, что она позже стала резким критиком политики Америки, забывшей во время войны во Вьетнаме и Уотергейтского скандала о своей истории и усвоенных из нее уроках, тоже нужно обязательно учитывать.
Однако на первый взгляд удивление было оправданным. Положение об “американской исключительности” и о претензии Америки за счет особого глобального положения на роль лидера в борьбе западного мира против темных сил на востоке, а именно: против Советского Союза и Китая, плохо согласовывалось с напоминающей гражданскую войну ситуацией, к которой привела дискриминация чернокожего населения.
Как известно, изначально книга должна была называться “Война и революция”; немецкая версия планировалась именно под таким заглавием почти вплоть до публикации. То, что это было не просто рабочее название, подтверждается введением: там тема войны и революции присутствует не только в заголовке, но и в самом тексте. Это удивительно уже само по себе, а последующее урезание темы наполовину в первом предложении первой главы так и вообще уникально: “Вопрос о войне мы оставляем в стороне”. Это решение имеет последствия: еще одно центральное понятие книги – свобода – приобретает особую нужду в обосновании, ведь война и революция в конце концов совершенно недвусмысленно заявляют своей целью свободу, которая призвана стать не просто освобождением, а чем‐то бóльшим.
Странно начавшись, книга продолжается не менее странно на протяжении шести глав. Арендт снова решительно занимается типообразованием: Американская и Французская революции редуцируются до базовых структур, чтобы дистиллировать из них два потенциально возможных для общества пути нового начала. Похвала переворота в США соседствует с критикой плохого управления этим наследием в современное время. А провал французской попытки переустройства общества Арендт объясняла тем (и это могло показаться на первый взгляд консервативной критикой), что в ней центральное место занял “социальный вопрос”, и неспособность его решить положила конец этому историческому событию, которое, по Иммануилу Канту, никогда не будет забыто. Возможно, современников удивило и то, что именно крайне недолговечная немецкая модель системы советов – разумеется, Арендт упомянула Розу Люксембург – была представлена как возможность успешного общественного устройства. В характеристике “функционера” окружение Арендт могло узнать биографию ее мужа – очевидно, записанную с его слов. Сплав, к которому добавились типичные для Арендт составляющие – длинные отступления, привлечение подходящей, по ее мнению, художественной литературы, в данном случае “Билли Бадда” Мелвилла, – оказался для многих перебором и недобором одновременно. Историки были разочарованы книгой, так как историческая сторона событий не стала в ней предметом рассмотрения. Аналогично обстояло дело и с философами, которые стремились очертить понятие революции и таким образом заново определить другие концепции, против которых восставали революции или которые они порождали. Вместо этого книга началась цитатой из Ленина, а в финале вместе с цитатой из “Эдипа в Колоне” Софокла унеслась в неизвестные сферы.
Тот, кто обманывает все или, во всяком случае, многие ожидания, делает это, очевидно, намеренно. Так и книга “О революции” стала изобилующим мнениями трудом, в котором Арендт, несмотря на планировавшееся четкое деление на две или три части, сохранила извилистый стиль “Vita activa”, не оправдала ничьих ожиданий, с шиком проработала необозримое множество исследований по двум великим буржуазным революциям – лишь ради того, чтобы на последних страницах вновь вернуться к любимым грекам.
Оставила бы Ханна Арендт свой архив Библиотеке Конгресса, если бы не было столь бурной дискуссии вокруг ее репортажа “Эйхман в Иерусалиме”?
Летом 1965 года она отправилась в Вашингтон и передала сотрудникам Библиотеки Конгресса пять томов, содержащих материалы книги об Эйхмане. Арендт хотела, чтобы их хранили отдельно от других привезенных ею документов. Тщательнее, чем когда‐либо до и когда‐либо после, Арендт при помощи своей помощницы Лотте Кёлер собрала все бумаги, имевшие отношение к публикации: материалы судебного процесса, протоколы допросов, свои записи, рукописи, машинописные тексты, переписку с издательствами и прочими адресатами, рецензии, обсуждения, письма читателей.
В обществе все еще бушевала буря, возникновению которой существенно поспособствовал один нью-йоркский журналист. Лестер Маркел был не обычным журналистом, он писал для The New York Times. И даже в этой газете, известной весьма уверенными в себе сотрудниками, которых побаивались как в стране, так и за рубежом, он обращал на себя внимание. Родители Маркела в начале 1880‐х годов переехали из Германии в США, где он и родился в 1894 году. В 1923 году его взяла на работу семья Окс-Сульцбергеров, владельцев и издателей The New York Times, чтобы основательно реформировать воскресный выпуск. Этим Маркел и занимался в течение сорока одного года, почти каждую неделю начиная заново. Именно воскресный выпуск с его журналом The New York Times Magazine, включающим эссе, репортажи, в том числе о стиле жизни, и обширным книжным обозрением The New York Times Book Review, охватывающим порой сорок, пятьдесят и более страниц, способствовал созданию уникальной репутации газеты. В 1960‐е годы выпуск нередко выходил общим объемом в пятьсот или шестьсот страниц. Отметим: каждую неделю!
Маркел был создателем и редактором приложений The New York Times Magazine и The New York Times Book Review, которые с годами все больше украшали газету. За свою работу он в 1953 году получил Пулитцеровскую премию. На протяжении почти трех десятков лет, вплоть до смерти Маркела в 1977 году, с ним более или менее охотно поддерживали контакт президенты США и все ведущие политики. Он подолгу разъезжал по стране и возвращался с обширными путевыми эссе и адресами важнейших интеллектуалов. Никто не мог отказаться от предложения писать для The New York Times. Маркел очень серьезно относился к своей работе и следил за развитием печатных СМИ; в частности, он написал несколько весьма популярных книг о будущем газетной отрасли. С 1963 года он регулярно появлялся на телевидении и там тоже стал влиятельной персоной. При личной встрече его легко можно было недооценить: он был спокойным, молчаливым, сдержанным. Эти качества сделали его отца и его брата Арнольда очень успешными банкирами. Маркел – это в значительной мере и была The New York Times.
Лестер Маркел был евреем и говорил об этом открыто и уверенно. После публикации пятичастного репортажа Арендт “Эйхман в Иерусалиме” в феврале – марте 1963 года в журнале The New Yorker все задавались вопросом: какова будет реакция The New York Times, какова будет реакция Маркела на этот смелый ход коллег? Ведь The New York Times задавала тон, как минимум в США, именно Маркел решал, кто и что будет обсуждать. Примечательно, что никто из окружения Арендт не был постоянным автором The New York Times и она тоже не писала для этой газеты.
В дискуссии вокруг “Эйхмана” Маркелу противостоял Уильям Шон, родившийся в 1907 году в Чикаго под фамилией Чон. И он тоже еврей, и тоже журналист, так же постоянно занятый поиском новых форм изображения, технических новаций и решением вопроса, как информировать и одновременно развлекать образованную публику максимально качественной журналистской продукцией. Ставший в 1952 издателем The New Yorker, Шон уже с середины сороковых годов был убежден, что тему еженедельнику должны задавать особые события: например, атомной бомбардировке Хиросимы в 1946 году посвятили целый номер, быстро ставший знаменитым. Репортажам, визитной карточке The New Yorker, Шон уделял особое внимание вплоть до своего ухода из еженедельника в 1987 году, за восемь лет до смерти. И то, что он – вместе со своим легендарным отделом фактчекинга, где каждую строчку перепроверяли трижды (к страху авторов и радости читателей), – мог себе позволить не оставить камня на камне от присланной статьи, тоже было известно далеко за пределами отрасли. Разумеется, The New York Times и The New Yorker пристально следили друг за другом. Переход сотрудника из одного издания в другое считался предательством.
Кому пришла в голову мысль отправить Арендт в Иерусалим репортером – Мэри Маккарти, как она иногда утверждала, или самой Арендт, – теперь уже не выяснить. Ей нужно было в Иерусалим, это не обсуждалось. Нюрнбергские процессы она “проглядела”, но больше такой ошибки не совершит. Этот особенный момент Арендт ни в коем случае не желала упускать.
Бывший оберштурмбаннфюрер Адольф Эйхман, руководитель так называемого “еврейского отдела” Главного управления имперской безопасности, самопровозглашенный специалист по “транспортировке” миллионов будущих жертв и очень немногих выживших, добрался в 1950 году по “крысиной тропе”, проторенному маршруту бегства, в Аргентину. Там он скромно и тихо жил со своей семьей под чужим именем, однако при общении с другими нацистами отнюдь не скрытничал. Одиннадцатого мая 1960 года специальная группа израильской разведки смогла схватить Эйхмана в Аргентине и вывезти его в Израиль[484]. Двенадцать дней спустя израильский премьер-министр Давид Бен-Гурион на заседании кнессета объявил, что Эйхман находится в Иерусалиме и предстанет перед судом. Одиннадцатого апреля 1961 года в окружном суде Иерусалима начался открытый процесс по делу № 40/61. За процессом следили многочисленные журналисты со всего мира, телевидение получило возможность записать все заседания, по израильскому радио слушания передавали в прямом эфире.
Ханна Арендт была на процессе с самого начала. Пятого мая она уехала, потом вернулась и присутствовала на слушаниях с 20 по 22 июня. Из ста двадцати одного заседания она посетила двадцать девять. Двадцать первого июля 1961 года она докладывала о своих впечатлениях от процесса над Эйхманом на коллоквиуме своего друга Дольфа Штернбергера, ординарного профессора политологии Гейдельбергского университета.
К этому моменту Арендт уже решила, что сделает несколько статей о процессе. Она договорилась о серии репортажей не только с журналом The New Yorker, который, конечно же, имел право опубликовать их первым и планировал начать сразу после вынесения приговора, но и с важными для нее немецкими журналами Merkur и Hochland. Кроме того, в издательстве Piper предполагалось выпустить брошюру, которая в анонсах шла под заглавием “Процесс над Эйхманом”. В брошюре были предусмотрены три главы: биография Эйхмана, затем “представленный Хаузнером исторический обзор” и “собственно судебный процесс”. Арендт планировала дать слово прежде всего самому Эйхману. Неизвестно, совпадала ли в тот момент ее точка зрения на происходящее с точкой зрения Гидеона Хаузнера, генерального прокурора и обвинителя на процессе, которого Арендт позже в книге подвергнет резкой критике.
Приговор зачитывали с 11 по 15 декабря 1961 года; Эйхмана приговорили к смерти через повешение. Семнадцатого декабря 1961 года защита подала апелляцию, которую Верховный суд Израиля отклонил 29 мая 1962 года. Приговор был приведен в исполнение в ночь на 1 июня 1962 года. Теперь настала очередь Арендт написать отчет об Эйхмане в Иерусалиме и опубликовать его.
В течение 1962 года она работала над рукописью; материал по процессу она получила в конце 1961 года, и он лег в основу первых семи глав книги. Однако Арендт не отправила эту версию ни в The New Yorker, ни в издательство Viking Press, с которым к тому моменту была достигнута договоренность о публикации англоязычной версии репортажа. В середине сентября 1962 года Арендт сообщила издательству Piper, что (новая) рукопись готова, за исключением “эпилога”, о котором попросил Уильям Шон, и что The New Yorker хочет напечатать ее практически без сокращений, а книжный вариант выйдет в Viking Press. А по поводу перевода у нее есть “смелая идея”: возможно, перевод стоит поручить писательнице Ингеборг Бахман, которая тоже публиковалась в издательстве Piper и с которой Арендт познакомилась несколько месяцев назад. В качестве названия она предлагала вариант “Эйхман в Иерусалиме” с подзаголовком “Отчет” или “Отчет о банальности зла”.
Затем последовали потоки рукописей и машинописных текстов; часть из них заново перепечатывались в The New Yorker, чтобы дать возможность знаменитому отделу фактчекинга и автору вносить изменения, некоторые рукописи затем отправлялись в Viking Press. Все потоки шли через Арендт, которая, например, изъяла тщательнейшим образом отредактированный издательством машинописный текст, в основе которого лежала одна из версий для The New Yorker: Арендт показалось, что корректор внес слишком много замечаний, исправлений и улучшений. Отредактированная Уильямом Шоном версия являет собой пример во всех отношениях впечатляющей работы с текстом: в ней используются различные цветовые обозначения, и в целом в рукописях и машинописных текстах, включающих цитаты из протоколов допроса Эйхмана и других источников, которые планировалось вставить в текст, использовались сложные указания и система цветов. Между делом Арендт отправила в издательство Piper сначала машинописный вариант, а затем и гранки книги из Viking Press.
После того как Эйхмана доставили в Израиль, Арендт обсудила эту историю со своим редактором в Viking Press и другом Денвером Линдли. В июле 1962 года они договорились о публикации книги, причем право первым получить будущую готовую рукопись оставалось за The New Yorker. В это же время в Piper ушло сообщение, что Арендт принялась за “Эйхмана”. На самом деле она уже давно погрузилась в работу, перерыв был сделан только на время, когда она оправлялась после аварии, случившейся во время поездки на такси. Арендт обещала американскому издательству сдать рукопись к 1 октября 1962 года, если, конечно, ее там ждут. В результате The New Yorker и Viking Press договорились между собой, и начался крайне сложный процесс обмена текстами.
В конце 1962 года при активном участии Арендт велась интенсивная подготовка к публикации отчета в США – его планировали выпустить в январе в The New Yorker и в апреле в Viking Press, а в Piper тем временем читали новую присланную версию, сначала издатель, а затем редактор Ханс Рёснер[485]. Идею Арендт пригласить в качестве переводчика Ингеборг Бахман – “мне нужен кто‐то, кто умеет писать”, к тому же настоящая трудность заключается в том, чтобы “найти подходящий тон для репортажа такого рода”, – издательство поддержало. Высказанные Арендт опасения, что в важных для Нью-Йорка “еврейских кругах” книга, возможно, вызовет “неприятие” или даже “негодование”, хотя в ней нет “симпатии к немцам”, остались без внимания. В конце 1962 года появилась новая задача: Бахман отказалась, и издательству пришлось рассмотреть множество переводчиков. Но или кандидаты отказывались, или не получалось договориться. Наконец по предложению одного из редакторов работу получила Бригитте Гранцов, историк из Гейдельберга, у которой практически не было переводческого опыта.
Еще до этого случился первый серьезный кризис – в январе 1963 года издатель Клаус Пипер отправил в Нью-Йорк письмо на восьми страницах, где изложил многочисленные критические замечания и сомнения, а также свою оценку ситуации, отличавшуюся от точки зрения Ханны Арендт. Ее ответ был предельно ясным. Она настаивала на своей компетентности в этом вопросе, указав, например, на знакомство с неопубликованной диссертацией о немецком Сопротивлении в Третьем рейхе и понимая, что за ней стоит отдел фактчекинга в The New Yorker.
В США тем временем все шло своим чередом. Шестнадцатого февраля 1963 года The New Yorker опубликовал первую часть “Эйхмана в Иерусалиме”. С этого момента Арендт была “у всех на устах” (The Talk of the Town), если воспользоваться названием знаменитой рубрики еженедельника. Она как раз была в гостях у Ясперсов и даже не представляла, что творится в США. Почта приходила мешками; читатели в основном протестовали и возмущались, а некоторые письма, как свидетельствовала личная помощница Арендт Лотте Кёлер, содержали даже угрозы убийством. Автору сообщили, что писем с расспросами и одобрением было совсем мало. Но следует подождать выхода заявленной книги, ну и, конечно, реакции The New York Times.
Кого же выбрал Лестер Маркел в качестве рецензента? К тому моменту уже появились специалисты, которые занимались историей убийства европейских евреев, например, молодой исследователь Рауль Хильберг, чью объемистую опубликованную диссертацию[486] Арендт подробно цитировала. Еще был Леон Поляков, написавший первый классический труд по этой теме – опубликованное в 1951 году в Париже исследование “Настольная книга ненависти: Третий рейх и евреи”. На него Арендт также часто ссылалась в своем репортаже[487]. Можно было бы обратиться к Сало Барону, но он был тесно связан с Арендт и к тому же выступал свидетелем на процессе. Кроме того, исследованием убийства европейских евреев уже много лет занимались сотрудники Еврейского научного института (YIVO) и других еврейских организаций, а также ряд ученых в Израиле.
Но в редакции не выбрали ни Хильберга, ни Полякова, ни иного известного историка; рецензентом стал человек, который сам вызвался на эту роль, – Майкл Масманно, юрист, политик и морской офицер. Масманно был не абы какой юрист: помимо прочего, он выступал председательствующим судьей в процессе против айнзацгрупп, проходившем в 1947–1948 годах в Нюрнберге. И он тоже был свидетелем в деле Эйхмана. Майкл Масманно был чрезвычайно уверенным в себе человеком: в письме редактору The New York Times он заявил, что может компетентно высказаться по поводу тезисов Арендт, и редакция в коротком ответе с ним согласилась. При этом Маркел нарушил устоявшееся правило, согласно которому лицо, упоминающееся в книге, ни в коем случае не должно писать рецензию, и понимал это. Масманно, разумеется, тоже знал об этом, а потому в ходе дальнейшей дискуссии все время утверждал, что именно благодаря участию в процессах против нацистских преступников он способен выступить против резко критикующей его Арендт[488].
Прочитав рукопись рецензии, Маркел решил, что Масманно успешно справился с работой, но все же счел необходимым посоветоваться со своим бывшим помощником Фрэнсисом Эрнестом Брауном, который защитил диссертацию по истории и с 1949 года занимал пост ответственного редактора The New York Times Book Review, – может, все‐таки стоит, учитывая высказанные упреки, дать слово еще и Арендт. К тому же он желал услышать от нее, почему она выбрала именно такую точку зрения, которую представила в своем отчете. В заключение Маркел прозорливо и проницательно написал Брауну насчет бурной дискуссии вокруг книги, не утихшей и по сей день: “Мне кажется, это дело окружено большой тайной и крайне интересно”.
Рецензия на трех страницах The New York Times была опубликована 19 мая 1963 года и сопровождалась большой фотографией Эйхмана, его подробной биографией, а также биографией Арендт[489]. Текст Масманно был не первым обзором книги Арендт, но крайне критичным и самым читаемым из всех. Самую суть рецензии Масманно поместил на обложку своего “меморандума”, направленного в редакцию The New York Times; в нем он на шести машинописных страницах плотной печати обосновал, как ему казалось, свой упрек: “Ханна Арендт защищает Адольфа Эйхмана в книге «Эйхман в Иерусалиме»”.
Арендт защищает Адольфа Эйхмана – другой цели Масманно у книги не обнаружил. Задав такой тон, Масманно рассматривал все остальные рецензии – и Маркел ему не возражал – как подтверждение своего основного тезиса, который он вывел исключительно из тех отрывков текста, где Арендт, как ему казалось, соглашалась с Эйхманом. Каждое подтверждение высказывания Эйхмана толковалось как попытка защиты. Дальнейший тон дебатов определила не суть обвинений Масманно, а созданный благодаря им “имидж”. Все написанное, помысленное и сделанное Арендт было перечеркнуто одним махом. Маркел и Масманно вели оживленную переписку, взаимно упрочивали свои позиции и информировали друг друга о дальнейших рецензиях; некоторые авторы – например, хорошо знавший Арендт журналист Мелвин Ласки – направляли свои тексты напрямую Маркелу, чтобы выразить согласие с разгромной публикацией в The New York Times.
В Германии начали активно интересоваться разворачивающейся в США дискуссией. Немецкие СМИ, например, подробно сообщали о протестных письмах американских еврейских организаций и о критических высказываниях в адрес книги со стороны переживших Холокост. Шестнадцатого ноября 1963 года газета Frankfurter Allgemeine Zeitung (FAZ) опубликовала очень информативный отчет своей американской корреспондентки Сабины Лицман об этой дискуссии под названием “Были ли жертвы пособниками палачей?”[490].
К этому моменту все пункты обвинения против Арендт были уже сформулированы: автор создала “бездушный шедевр”, в котором меняет местами жертв и преступников, несправедливо обвиняя находившиеся в совершенно безвыходной ситуации юденраты – еврейские органы самоуправления, созданные нацистами на оккупированных территориях, – да еще и принимает высказанный Эйхманом тезис о том, что он был “винтиком системы”, благодаря которому он хоть и признался в совершении преступлений, но не признал своей вины. Преступление, до сих пор не осмысленное ни с моральной, ни с юридической точки зрения, совершенное против шести миллионов евреев, Арендт вознамерилась объяснить просто “банальностью зла”. Кроме того, читатели негодовали из‐за ее утверждения, что не существовало значимого еврейского или немецкого Сопротивления, а также из‐за того, что что она назвала раввина и религиозного философа Лео Бека, депортированного в концентрационный лагерь Терезиенштадт, “еврейским фюрером” (Jewish Führer)[491]. Многие знакомые, принадлежащие к ее дальнему кругу, например интеллектуалы Норман Подгорец и Лайонел Абель, ополчились на нее, ясно давая понять, что она чрезвычайно прозорливо переметнулась на сторону врага. А вот журналистка Сабина Лицман выступила и против Масманно: “Для примитивных умов среди ваших читателей дедемонизации Эйхмана хватило, чтобы обвинить госпожу Арендт в оправдании Эйхмана и даже в симпатии к нему”.
В Германии дискуссия продолжилась на официальной презентации книги в рамках Франкфуртской книжной ярмарки 18 сентября 1964 года. Арендт пришлось вести ожесточенный спор с молодым историком Вольфгангом Шефлером и помощником главного обвинителя на Нюрнбергском процессе Робертом Кемпнером. О превращении взаимной антипатии в настоящую вражду свидетельствует текст об Арендт авторства Евы Михаэлис-Штерн в сборнике[492], вышедшем в Германии еще до “Эйхмана в Иерусалиме”.
За исключением откликов юриста и редактора Фридриха Карла Фромме в газете Frankfurter Allgemeine Zeitung и знаменитого психолога Александра Мичерлиха в журнале Der Spiegel, реакция на книгу в Германии тоже была однозначно отрицательной[493]. Но поскольку спор с самого начала понимался как внутриеврейское дело, гораздо более значимым было мнение Пауля Арнсберга, тоже юриста и сотрудника газеты Frankfurter Zeitung и ее наследницы Frankfurter Allgemeine Zeitung, который в 1933 году эмигрировал в Палестину, а после возвращения стал одним из ведущих историков немецко-еврейской и гессенско-еврейской истории. Обычно его слова имели вес. Он не смог обнаружить у Арендт ни упреков жертвам в пособничестве, ни симпатии к Эйхману, а мнение, что с ролью еврейских функционеров в юденратах следует разбираться, он, казалось бы, поддерживал. Но на этот раз Арнсберг, по крайней мере с точки зрения Арендт, не смог достучаться до общественности; его рецензия осталась без внимания[494].
Немецкое издание “Эйхмана в Иерусалиме” объемом в 345 страниц, с похожей на американскую обложкой в коричнево-белых тонах, включало в себя пятнадцать глав, в пяти из которых был дан обзор систематического убийства и уничтожения евреев в Европе. В книге подробно излагалась биография Эйхмана и обстоятельства его вывоза из Аргентины, причем особо подчеркивалась роль премьер-министра Бен-Гуриона в этой операции. В эпилоге Арендт привела собственное обоснование смертного приговора Эйхману. Правовая юрисдикция Израиля была для Арендт сомнительной конструкцией; она полагала, что за процессом над Эйхманом скрывается политическая воля. Собственно отчет начинался с изображения “суда”, который вели трое судей родом из Германии. После рассказа о перипетиях карьеры Эйхмана, о его становлении в качестве “эксперта по еврейскому вопросу” и о трехступенчатом “решении еврейского вопроса” – изгнание, концентрация, убийство – следовали описание Ванзейской конференции, где Эйхману отводилась роль Понтия Пилата, и, наконец, глава “Долг законопослушного гражданина”. Прежде чем перейти к эпилогу, Арендт представила длинный список доказательств и свидетелей, а также рассказ о завершающей триаде – приговор, апелляция, казнь.
Так что же это была за книга? Арендт тщательно проработала материалы допросов и специальную литературу на немецком, английском и французском языках, желая осознать европейский масштаб систематического уничтожения евреев. Главы, в которых описываются события в европейских странах, можно читать как справочник. Детальной информации о числе убитых и о ходе депортаций на тот момент еще не было. Даже Хильберг при подготовке своего фундаментального исследования в 1961 году еще не мог хотя бы отчасти опираться на подобный статистический материал.
“Отчет о банальности зла” – таков подзаголовок “Эйхмана в Иерусалиме”. “Отчет о тревожащем” (Ein Bericht über das Beunruhigende) – такой подзаголовок тоже бы подошел; в нем место якобы не исторической величины заняла бы величина психологическая, которая, однако, соединяясь с событиями, становится историко-социологической категорией.
Уже в “Истоках тоталитаризма” Арендт подчеркивала “тревожащее” в некоторых из анализируемых феноменов, например в периодическом симбиозе толпы и элиты или в проблемах, которые переживает современная историография, когда ей не удается втиснуть события в схемы причинно-следственных связей.
Арендт редко использовала слово “тревожащее” (beunruhigend), но всегда осознанно, в том числе и в “Эйхмане в Иерусалиме”[495]. Его употребление в трудах Арендт, которые все связаны друг с другом, ведет к одному вопросу: что происходит, когда историки перестают понимать историю и больше не способны ее истолковать, потому что последовательность политических решений и человеческих действий не соответствует правилам, возникшим на основе непосредственного опыта? Что делать с людьми, подобными Эйхману, который, помимо всего прочего, еще и жертв обвиняет в неправоте, поскольку брутально осуществляемый развал морали и ценностей приводит к ситуации “все дозволено”, когда преступления не нужно оправдывать и они могут просто быть?
Смертный приговор Эйхману был следствием вызванной им тревоги. Не существовало исторического прецедента убийства европейских евреев, поэтому только насильственная смерть преступника позволяла вернуть покой и начать заботиться о выживших и об убитых. Произошедшее утрачивало свою непреходящую экзистенциальную опасность лишь в том случае, если преступников и жертв разделяла четкая граница. А что, если власть преступников была настолько велика, что они смогли превратить отдельных жертв в пособников? Как вершить правосудие, если “тревожащее” достигло таких масштабов?
В 1963–1964 годах эта проблема считалась делом внутриеврейским, которое не следовало обсуждать публично. Боль утраты можно было осмыслить, лишь полностью исключив смешение жертв с преступниками. Поэтому покой и в самом деле был единственным посильным состоянием, как объективно, так и субъективно, как для отдельно взятых людей, так и для общества. Отчет “Эйхман в Иерусалиме” был не первой книгой, где говорилось об ответственности юденратов, Арендт не первая задавалась вопросом о возможностях еврейского Сопротивления, о роли и несостоятельности еврейских функционеров. Эти проблемы повсеместно назывались и раньше, однако в предыдущих размышлениях отсутствовало нечто, на что Арендт указывала хоть и редко, зато крайне отчетливо: а что, если эта попытка уничтожения европейских евреев нанесла урон сущности человека и условия совместного бытия ввиду опасности повторения нужно обговаривать заново? Что, если обращение с еврейскими жертвами возьмут за образец для последующего изменения поведения, при котором подобные систематические массовые убийства станут возможными в любое время? Арендт была убеждена, что тревога по этому поводу не исчезнет.
Значительная часть вполне понятных протестов и резких нападок на Арендт и ее книгу, в которой эта “тревога” представлена общественности решительно и неприкрыто, были вызваны тем, что она не оставляла места для личного опыта. И тогда нужно было четко различать выживших и тех, кто утверждал, что говорит от их имени и подвергается критике за свою роль и точку зрения. Но даже эту границу не получалось провести. “Тревожащее”, таким образом, заключалось в том, что “Эйхман в Иерусалиме” заставлял разбираться в случившемся – хоть и было непонятно, как это можно сделать, не утратив себя и взгляд на проблему в целом.
Что тревожит в книге Арендт, так это попытка автора эту “тревогу” уменьшить. Арендт была убеждена, что написала отчет, который можно обсуждать. И это была абсолютно ошибочная оценка. Суд в Иерусалиме перевел беспрецедентную ситуацию в понятный контекст, приговорив, с полным на то правом, Эйхмана к казни. И апелляция против приговора, и настаивание на географическом и численном масштабе убийств вступили в противоречие с намерениями обвинения. Указав на “зло”, Арендт разряжала ситуацию. Однако с философской, этической и исторической точек зрения книга нарушала табу, и Арендт не следовало полагать, что ее разрыв с утвердившимися представлениями о жертвах и преступниках будет понятен другим. Именно потому, что она неверно оценила этот аспект, “Эйхману в Иерусалиме” удавалось указывать на непрекращающуюся “тревогу”. Поэтому в известном смысле правы были обе стороны – и критики Арендт, и прежде всего она сама. Ее репортаж информировал о том, что полный крах моральных стандартов лишает человека гарантий безопасности, следствием чего становится тревога. Она писала о преступниках и их жертвах в беспрецедентно жесткой манере, полагая, что во имя правды о “тревожащем” не должна никого щадить.