Начиная с середины пятидесятых годов у Арендт в работе было несколько книг, в том числе и следующая, о которой она писала в апреле 1954 года:

Книга: Предположительно три эссе: Формы государства – Vita activa – Философия и политика. – Первое эссе: полис, Римская республика и т. д., включая Монтескье и выведение понятия власти. А также идеология и террор. – Второе эссе: труд, animal laborans[461], создание, homo faber[462], действие. Современное общество как общество труда (а не общество производства). – Третье эссе: философия и политика. Включая “common sense”[463] (Гоббс) и историю как “суррогат” полиса[464].

“Философский дневник” выступал обычно в качестве сборника цитат, идей, проб пера, но нередко сформулированные в нем мысли служили отправной точкой для долгосрочных планов. В приведенной записи представлен план систематизации обширного материала. Эссе “Идеология и террор”, к этому моменту уже два года как опубликованное, позже войдет в качестве заключительной главы в немецкое издание “Истоков тоталитаризма”. “Vita activa” выйдет на немецком языке в 1960 году, спустя два года после англоязычной версии, получившей название “Human Condition”. Рассмотрение форм государства и власти, равно как и рассуждения о Гоббсе, остались на уровне набросков или были оформлены в виде экскурсов, не став предметом отдельных исследований. И все же проблема истории не отпускала Арендт.

После успеха “Истоков тоталитаризма” Арендт, видимо, решила, что пришло время опубликовать в форме книги размышления о проблеме истории в широком смысле, на протяжении многих лет излагавшиеся в докладах, статях и на семинарах. В письме от 17 февраля 1957 года в издательство Europäische Verlagsanstalt она говорит о своих планах:

Меня по‐прежнему не оставляет мысль создать книжечку об истории, но план еще созрел не окончательно. Сначала мне нужно закончить “Vita activa” и посмотреть, не потребуется ли мне часть соображений о понятии истории для нее. Тогда книжечку писать нельзя. Есть и еще одна мысль: у меня за последние годы набралось несколько больших эссе – о традиции, об авторитете, о религии и политике, – возможно, я все же решу выпустить сборник эссе. Что Вы об этом думаете?[465]

Издательство отнеслось к идее Арендт с большим интересом. Сборник “Сомнительные традиции в политической мысли современности” был опубликован уже в декабре, но, несмотря на многочисленные рецензии, не переиздавался в течение последующих шестидесяти пяти лет. Главным образом это связано с тем, что четырьмя годами позже выйдет более обширный сборник эссе – “Между прошлым и будущим” – и, не в последнюю очередь благодаря содержащемуся в нем авторскому предисловию, тут же затмит своего немецкого предшественника, который вскоре будет забыт. К тому же Арендт воспринималась, несмотря на успех немецких “Истоков тоталитаризма”, как американский автор. Ну и наконец, немецкий сборник, четыре эссе которого объединялись почти барочным названием, производил впечатление предоставленного задним числом обоснования ее “большой” книги – притом снабженного лишь смутным взглядом в будущее. Так сказать, после толкования недавнего прошлого и его продолжения в настоящем речь теперь шла о началах европейской мысли, о преемственности и о цезурах в ее развитии.

Так этот сборник эссе и остался самой малоизвестной книгой Арендт. О чем же в нем говорится? Текст на обложке, в составлении которого Арендт лично принимала участие, предоставляет первую информацию:

Четыре эссе в этой книге – “Традиция и современность”, “Природа и история”, “История и политика”, “Что такое авторитет?” – основаны на выступлениях д-ра Ханны Арендт в немецких и американских университетах в 1953–1956 гг. Название книги призвано указать на главную цель общих для всех эссе критических размышлений. В каждом эссе разбирается сущность вынесенных в его заглавие понятий. Критика осуществляется посредством возвращения этих понятий к политическому, исторически данному опыту, из которого они возникли, и через столкновение их с современным опытом, который, как необоснованно полагается, они отражают.

Ханна Арендт считает, что “сведение всех видов человеческой деятельности к труду и редукция всех политических отношений до отношения власти не оправданы не только с исторической точки зрения, но и фатальным образом извращают и искажают пространство публичного и возможности человека как существа, наделенного способностью к политике”.

И действительно, в этих четырех эссе предложены основополагающие тезисы. Заглавия с союзом “и” настраивают на разбор содержащихся в них понятий, но это далеко не всё: Арендт рассуждает еще и о “понимании и политике”, “свободе и политике”, “культуре и политике”, “религии и политике”, “истине и политике”, “власти и насилии”. Все эти тексты связаны между собой, они по‐разному следуют одной и той же цели – заново определить каждый из элементов пары. Союз “и” здесь – методический, то есть соединение двух понятий оправдано здравым смыслом (common sense). А последующие размышления вновь размыкают эти пары. Лишь в надлежащей подсветке становится ясно, что эти конфигурации порой являются крайне сомнительным наследием традиции и что приверженность старым значениям в конечном счете оказывает вредное воздействие как на политическую теорию, так и на философию, поскольку в совершенно изменившемся современном мире фатально делать вид, будто традиция цела, будто достаточно всего лишь заново рассортировать идеи предков, не изменяя их по существу. Ведь таким путем мысль удаляется от современности, а прошлое помещается в камеру хранения вещественных доказательств, откуда время от времени можно извлекать интересные предметы для демонстрации их общественности.

Но и путь, избранный Хайдеггером, – создание истории бытия, которая констатировала упадок этой традиции и ставила на ее место “новое начало”, – Арендт не нравился. Обоим подходам недоставало истинной авторитетности, место которой заняло лишь расплывчатое обещание превзойти предшественников. Одни говорили: “Мы знаем лучше, чем древние, мы же читаем их заново и стираем с них пыль”. Хайдеггер, в свою очередь, настаивал на бытии как на начале и цели всего мышления.

Посвящение, предпосланное сборнику, – “Памяти Вальтера Беньямина” – находит отражение в текстах. Хотя Беньямин здесь ни разу не цитируется, эти четыре эссе, как, впрочем, и всё, созданное Арендт, включая оставшийся незавершенным текст “Жизнь ума”, можно читать как попытку доказать правоту беньяминовского проекта “спасительной критики”. Первый шаг в “Сомнительных традициях” состоит в том, чтобы попасть “за” беньяминовскую “праисторию современности” (Urgeschichte der Moderne) и проверить, отражают ли основополагающие понятия, использованные в названиях, опыт настоящего или они уже превратились в пустые оболочки без содержания.

Для этого Арендт предпринимает четыре подхода, рассматривая меняющиеся сочетания. Согласно ее рассуждениям, смысл мышления, действия и воления людей состоит в том, чтобы посредством революционных актов вновь пробиться к изначальным значениям, скрытым современностью. Целью Арендт и является такая “революция способа мышления”, основанная на опыте угнетенных (Беньямин), вкупе со стремлением осмыслить власть в изначальном значении, противопоставленную свободе каждого отдельно взятого человека. “Сомнительные традиции” свидетельствуют о связи обоих подходов как с точки зрения истории понятий, так и генеалогически. Как и в сборнике “Современный вызов традиции”, в “Сомнительных традициях” Арендт реконструирует развитие таким образом, что в конце каждой революции мышления лежащее в ее основе действие ведет назад к обновленному старому:

Если и считать Макиавелли прародителем чего‐либо, то скорее всего его можно назвать отцом современных революций, для каждой из которых справедливо замечание Маркса о Французской революции, что она явилась на сцену истории в римских одеждах. Но еще важнее то, что все они были воодушевлены римским пафосом закладки фундамента, римским энтузиазмом основания нового политического тела. Не видя этого, нельзя понять, как мне кажется, ни величие, ни трагизм европейских революций последних ста восьмидесяти лет. Так как если, как мне представляется, кризис эпохи модерна или знаменитый “закат Европы” в значительной мере заключается в том, что в современном мире римское триединство власти, традиции и религии исчезло как триединство и в связи с этим расшатался специфически римский фундамент западной политики, тогда революции последних столетий оказываются невероятными попытками вновь соединить порванную нить традиции при помощи средств самой традиции и, заложив новые основы, повторить то, что давало в течение долгих столетий всей политической сфере присущий ей пафос и ее подлинное величие[466].

Эту идею можно увидеть и в обоих дошедших до нас лишь в набросках томах “Жизни ума” – в “Мышлении” и “Волении”, только уже на более зрелой ступени. Если не считать прямой подход к классическим проблемам метафизики возвращением к выхолощенной философской традиции, с которой Арендт сражалась всю жизнь, и не дисквалифицировать его поэтому как “герметический”, появляется возможность сначала создать связь между “мышлением” и “волением”. Тогда получим, наряду с весьма традиционным пересказом различных концепций вокруг обоих понятий, радикальный взгляд на новую ориентацию мышления. Необходимым для этого в более ранних текстах Арендт была “двуединость” (Zweisamkeit), а в “Жизни ума” появляется обозначающее сообщество понятие “многие-в‐одном” (Viele-in-einem), в которое, по ее мнению, должен стекаться опыт всех желающих мыслить. Некое место, которое “праистория современности” Беньямина неизменно противопоставляла историям упадка капитализма.