И это только начало. Ведь прежде чем приступить к толкованию гигантского корпуса текстов с их почти необозримым потенциалом интерпретации, задаешься и другими вопросами. Например, вопросом формы. Арендт предпочитала жанр эссе, она обращалась с материалом свободно, выстраивала аргументацию по большей части полемически, скачками, но при этом кажется, что точно понимаешь, как устроены ее тексты, какие из них автобиографичны, а какие нет, какие из них можно отнести к основным трудам, а какие – ко второстепенным, против чего они направлены; кажется, что все, что она написала, является важным, значительным или, напротив, – все неправильно, поверхностно, грешит против истины и не выдерживает никакой критики. Как мыслила Арендт – систематически, фрагментарно или она обладала собственным стилем, а точнее, звучанием (sound) и при этом плевать хотела на научную литературу? Она не принимала историю духа и идей не в последнюю очередь потому, что ее опыт не умещался в узкие рамки предлагаемых этой историей концепций. Эта позиция обусловлена не столько оригинальной точкой зрения Арендт на вопрос метода, сколько принадлежностью к конкретному поколению. Среди ее ровесников было распространено убеждение, что в “дух” и “идеи” играет старшее поколение, двигая, словно кубики, туда-сюда отдельные тезисы философов, начиная с Платона и заканчивая Ницше.

А вот из феноменологии Арендт смогла кое‐что для себя извлечь, правда, не используя масштабные понятия – “бытие”, “абсолют”, “трансцендентность” и так далее. А если она к ним и прибегала, то только соблюдая надлежащую дистанцию; хотя если они не встречались в работах Хайдеггера или Ясперса, то так и так ни на что не годились. Арендт критиковала яростно, не снимала деликатно стружку, а резко рубила топором. Например, американский прагматизм ее не удовлетворял – подходил только Кант, причем причесанный лично ею против шерсти. Уж насколько Арендт превозносила США, американскую Конституцию и даже американский “дух”, к философскому развитию в этой стране она развернулась спиной, твердо устремив взгляд на старушку Европу.

Еще интереснее наблюдать, как Арендт шагала от текстов к проблемам и от проблем к текстам, имея в багаже самые разные философские традиции начиная с Античности. Она обращается с ними как с обычными собеседниками: словно добрые, но заблудшие духи, они пытаются указать направление, и она считает нужным их поправить, потому что они слишком самоуверенны в оценке исторических событий.

Арендт была невероятно активна – писала днем и ночью, читала, преподавала, постоянно встречалась с людьми, путешествовала, при этом не только создавала у своих друзей ощущение присутствия, но и на самом деле была рядом с ними, – и это поражало еще ее современников. Она постоянно получала импульсы к размышлению от Генриха Блюхера, с которым часто обменивалась мыслями, от своей сотрудницы Лотте Кёлер, из различных кругов, в которых вращалась, и от бесчисленных старых и новых знакомых; она обсуждала со своими собеседниками новые идеи – но эти стимулы не означали, что затем автоматически возникнет доклад, статья и уж тем более книга. Тем более что вплоть до шестидесятых годов финансовая ситуация Арендт оставалась нестабильной. На протяжении десятилетий свободно парящая в социуме интеллектуалка сознательно вела такую жизнь, при которой ей временами приходилось мириться с большой неопределенностью. Она не раз отклоняла предложения занять место с гарантированной оплатой в одном из американских университетов и вместо этого делала ставку на доход из разных источников: сотрудничала с еврейскими организациями, работала редактором в издательстве Schocken, подавала заявки на стипендии, была приглашенным профессором, получала гонорары за книги, статьи и выступления. Лишь с весны 1963 года, когда ее пригласили на пять лет в знаменитый Комитет по социальной мысли Чикагского университета, а затем стали уговаривать остаться надолго, ее финансовое положение стабилизировалось. А все предыдущее десятилетие она полагалась лишь на доходы от своей писательской деятельности, на деньги от спонсоров, таких как Гуггенхайм и Рокфеллер, и от университетов. Поэтому, когда ее в очередной раз призывали в качестве приглашенного профессора, она шутила, что “теперь они снова богаты”. Благодаря заработку Блюхера в Бард-колледже они смогли приобрести квартиру на Риверсайд-драйв, 370, но текущие расходы он не покрывал. Во всяком случае, суммы, указанные в платежных извещениях налоговой инспекции, были весьма скромными. “Мышление без перил[453]”, о котором Арендт говорила в 1972 году, было не только герменевтическим высказыванием, неоднократно формулируемым со времен Ницше, но и рефлексией по поводу ее личного опыта, который она хотела или вынуждена была приобрести.

Арендт всегда помнила о том, что наличие многочисленных связей и знакомств способствует признанию и распространению ее работ. Везение и случай также сыграли немалую роль в продвижении по избранному пути. Арендт не жаловалась, никогда. Социальный вопрос, значение экономических объяснений исторических процессов – все это ее занимало, но всегда издалека, как будто она страшилась прямого соприкосновения.

С того момента, как Арендт начала публиковаться в журнале Die Wandlung, стало очевидно, что на письме и в мышлении она ведет двойное немецко-американское существование, которое окружающим казалось совершенно нормальным двуязычием; при этом любовное предпочтение явно отдавалось тому, “что остается” – родному языку, и в нем она позволяла себе то, на что в английском не решалась. Потребовалось немало времени, чтобы и в английском она приобрела достаточную уверенность для свободного изложения своих идей. Нужно было не просто освоить лексику и грамматику – писать тексты на неродном языке так, чтобы в них точно и ясно формулировались проблемы и пути их решения, она приноровилась еще в Париже, – необходимо было облечь в слова ту деятельность, которую Арендт называла “мышлением”. И то, что ее с самого начала поддерживали, давали ей возможность публиковаться, даже понимая, что тексты нужно будет не просто перевести и отредактировать, но и нередко полностью или частично переписать, чтобы американский читатель смог признать их американскими, было одним из тех счастливых случаев, которые произошли в жизни Арендт. Ее хотели читать, хотели слышать ее мнение.

Одновременно работать над несколькими проектами было для Арендт привычным делом, в свете вышесказанного это должно быть очевидно. Поэтому для описания эволюции ее мышления не подходит хронологический метод в чистом виде. Воссоздание истории ее развития в американский период осложняется еще и тем, что Арендт подступается к каждой новой идее постепенно и не спешит представить свою работу на суд общественности. Зачастую первым шагом становится фиксирование прочитанного в “Философском дневнике”. При этом бросается в глаза, что цитаты из античных классиков приводятся в оригинале. Отдельные блоки текста выполняют функцию дорожных знаков. С одной стороны, они указывают направление, в котором Арендт ищет вопросы и ответы. С другой, в этих цитатах выражены в концентрированном виде ее размышления, которые затем снова растворятся в текстах. Но нередко они и в текстах остаются “как есть”, и уже читателю приходится как‐то их трактовать.

Наряду с записями о прочитанном в дневнике содержатся толкования, замечания и ключевые слова, которые исследователь творчества Арендт может использовать при интерпретации ее набросков, докладов, эссе, статей и книг. За множеством наименований в библиографии не видишь жизни автора. Но есть ли там план? Или даже система?

Удивительное дело: с одной стороны, тексты не выдают своей предыстории, с другой – позволяют ее хорошо разглядеть. Как так? Арендт осознает значение формы, она очень грамотно выстраивает свои книги. Зачины текстов, первые вызываемые ею образы всегда очень меткие. “О революции” начинается следующим образом:

Лицо двадцатого столетия будут определять войны и революции, писал Ленин полвека назад. С той поры события словно наперегонки исполняют его предсказание[454].

Для “Vita activa” Арендт выбрала следующее начало:

Люди, мир, земля и вселенная – о них в этой книге специально речи нет. Нет и о том, как устроенный людьми мир простирается от Земли далеко под небеса, из поднебесья замахивается на вселенную, соседствуя с Солнцем, Луной и звездами. Кто осмелится начать уже говорить о том, о чем мы непрестанно думаем с того дня как впервые изготовленная человеком вещь полетела в космос, чтобы там какое‐то время странствовать по тем же гравитацией прочерченным орбитам, какие от века размечают пути и размашистый бег небесным телам. С тех пор один искусственный спутник за другим поднимается в космическое пространство, облетает Луну, и что еще десять лет назад высилось на бесконечном отдалении, в молчаливых областях неприступной тайны, должно теперь волей-неволей делить с человечески-земными предметами космические пространства за пределами небосвода, обнимающего Землю[455].

Чтобы позволить себе такое начало, нужно обладать определенной смелостью: широким замахом нацелиться прямиком на оставшееся неназванным соперничество Востока и Запада за господство в космосе, которое как раз лишает человечество покоя, – в отличие от того, о чем она якобы не хочет говорить и не будет упоминать в книге. Арендт не сдержит слово: “люди, мир, земля и вселенная” станут предметом рассмотрения в книге, но это для нее не важно, как и тот факт, что вступление к книге о революции взято из проекта другой книги, и потому лишь в первой главе объявляется, что в дальнейшем, к сожалению, речь пойдет только о революциях и подробно рассмотренные во введении войны затрагиваться больше не будут.

Однако все это обманчиво: после первых препятствий, преодолеть которые оказывается не так уж и трудно, сложность постепенно увеличивается. Настроившись на звучание Арендт, понимаешь, что невероятно тяжело составлять краткий пересказ ее работ. В отличие от Хайдеггера, в лекциях которого помогает ориентироваться его система “ключевых слов”, в книгах Арендт отсутствует внутренний порядок. Впрочем, этот недостаток оборачивается преимуществом: при осмыслении читатель зачастую вынужден заступать на место Арендт, которая охотно позволяет ему плавать в глубоких водах. Например, в “Vita activa”, где при помощи трех категорий – труд, создание, действие – предпринята попытка разработать альтернативу традиционной, сконцентрированной на жизни созерцательной (vita contemplativa) философии быстро обнаруживается, что эта книга порицает капиталистический мир труда, критикует утверждаемый Декартом дуализм души и тела и разрушает фигуру мудрого философа, не занятого действием. Категории, предложенные Арендт, были призваны показать определенное развитие: историю отчуждения, в качестве противоядия от которой в конце книги представлено действие свободного человека. И эта история в книге есть, равно как и напоминание о том, что даже самое тонкое философское размышление не способно полностью совладать с “чудом” по имени “рождение”. “Удивление”, “изумление” по этому поводу тормозит рефлексию как таковую и открывает “пространство явлений”: Арендт знает много таких пространств публичности, в которых люди взаимодействуют друг с другом, могут видеть нечто новое, иное, знакомое, угрожающее или равнодушное. В таких абзацах “Vita activa” становится феноменологией свободы, которую человек носит в себе и может обнаружить лишь с помощью другого человека. О труде, создании и действии говорится лишь попутно, так как эта феноменология свободы проистекает полностью из обыденного опыта. Она проявляется при каждой удачной или неудачной встрече. Арендт здесь выписывает чек на крупную сумму: эта феноменология свободы может развить революционную силу. Вот как об этом сказано в книге “О революции”:

Революционеры XVIII столетия имели полное право путать между собой эти две вещи [освобождение и свободу. – Прим. перев.]: природа их предприятия была такова, что лишь в процессе борьбы за освобождение они открыли для себя сущность свободы – “очарование свободы” (the charms of liberty), как однажды выразился Джон Джей, – и узнали на личном опыте, что значит не просто быть свободным, но действовать, обладая свободой. Действуя с целью освобождения, они попадали в сутолоку публичных дел, где они сознательно и неосознанно, во всяком случае, вопреки ожиданиям, создавали пространство явлений, в котором, и только в нем, свобода могла раскрыть свое “очарование” (Zauber) и стать видимой, осязаемой реальностью. К этому “очарованию” они не были готовы ни в малейшей степени, и вообще‐то естественно, что в суете дел они едва ли когда осознавали этот новый феномен[456].

Речь здесь не идет о магии или отстраненности от реальности, и это постепенно доказывается в книге о революции. Это “пространство явлений” – греческого и римского происхождения. Там оно было опробовано как в законодательстве, так и в повседневной практике. Однако ни установление связи с Античностью, ни принципиально важные для Арендт исконные нарративы не гарантируют, что можно будет осмыслить человеческое сосуществование в условиях разрушенного пространства опыта. Античность для Арендт – то самое пространство резонанса, в котором понятия и их содержание разрабатывались во взаимодействии с практикой политики; античные обычаи, традиции и их эволюция на протяжении двух тысячелетий означают больше, чем просто приятное повторение однажды выученного. Только точное знание пространства резонанса, его архитектуры, понимание замысла архитекторов и конкурирующих образцов позволяет детям эпохи позднего модерна вновь увидеть путь, который прошли формы устройства человеческих сообществ, потерпевшие крах, и одновременно получить представление о том, что все может быть иначе. Это пространство резонанса воссоздается во всех трех категориях: труд, создание, действие. Все эти три вида деятельности оказались не востребованы философией, стремящейся к сохранению себя самой, что и привело к краху политического, вплоть до пространств явлений Американской революции, которая одна была способна обнажить возможности и границы самопознания. Поэтому и книга о революции заканчивается не философской, а литературной цитатой – из трагедии “Эдип в Колоне” Софокла:

Именно в этом произведении драматург выражает устами Тесея, легендарного основателя, а ныне голоса Афин, чтó позволило жителям города побороть печаль существования и выйти из мрака животного в свет человеческого. Это был полис, огражденное пространство свободного действия и живого слова, которое “заставляло жизнь сиять” – τòν βίον λαμπρòν ποιεῖσθαι[458].

И разве может теперь удивить, что “Vita activa” заканчивается цитатой из Катона, который, как и Софокл, на протяжении столетий неизменно оставался частью образовательной традиции?

Ибо рассматривай мы различные деятельности внутри vita activa исключительно в свете вопроса о том, какая из них “самая деятельная” и в какой из них опыт деятельного бытия выражается в чистейшем виде, то пожалуй окажется, что чистая мысль превосходит по простой действенности любую деятельность. Люди, как‐то ориентирующиеся в опыте мысли, вряд ли не захотят согласиться с изречением Катона – пumquаm se plus agere quam пihil cum ageret, numquam minus solum esse quam сum solus esset, что в переводе примерно означает: “Никогда ты не деятелен так, как когда на взгляд со стороны сидишь без дела, никогда не менее одинок чем в уединении с одним собой”[459].

Ни в парижской эмиграции, ни в Нью-Йорке до выхода “Истоков тоталитаризма” в 1951 году Арендт не устанавливала связи с прошлым и не обращалась к исконным нарративам. Теперь это стало возможным по двум причинам. Во-первых, “Истоки тоталитаризма” дали Арендт объяснение того, какие причинно-следственные связи в европейской истории привели к обоим тоталитаризмам – национал-социализму и коммунизму/большевизму – и совершенным под их знаменами преступлениям. Исходя из этого теперь следовало понять, что же произошло с философией, начиная с Платона и Аристотеля, если даже самый значительный современный философ – а для Арендт это был Хайдеггер – все еще настаивает на своем привилегированном доступе к истине и потому полагает себя выше всех остальных. Во-вторых, Арендт обнаружила, что ответственность за случившееся не заканчивается его объяснением. Нужно было осмыслить новую современность, которая в ее повседневных проявлениях вплоть до так называемой большой политики могла делать вид, будто тоталитарного господства вовсе не существовало или не существует. Арендт в буквальном смысле слова была аналитиком действительности – в достаточной степени, чтобы противостоять подобному видению или, по крайней мере, считать свое понимание реальности не менее правильным.

По этим двум причинам Античность вновь попадает в поле зрения Арендт, так как, даже если в истоках и не было волшебства, в греческой и римской мысли содержалось обещание обозначить момент зарождения политики.

Развивая этот тезис, Арендт написала огромное количество текстов, которые справедливо были объединены в сборнике “Современный вызов традиции”[460]. Его первоначальная версия включала значительно меньшее число эссе и была опубликована под названием “Сомнительные традиции в современной политической мысли”.