Речь Арендт в честь Карла Ясперса, с которой она выступила 28 сентября 1958 года в церкви Святого Павла во Франкфурте-на-Майне в связи с присуждением Ясперсу Премии мира немецких книготорговцев, – это яркий пример того, как Арендт удавалось сочетать безусловный личный и профессиональный авторитет с убедительным красноречием. По фотографиям видно, что ее слушали действительно очень внимательно. Женщины уже становились лауреатами премий в молодой федеративной республике, но чтобы женщина, еврейка, беженка, а ныне американская гражданка представляла и чествовала немецкого философа, живущего в Швейцарии, выступала как публичная фигура – такого еще не было. Пройдет еще двадцать лет, прежде чем женщине снова позволят произнести хвалебную речь; это будет Гезине Шван, хотя за те же два десятилетия лауреатами стали целых три женщины – Нелли Закс (1965), Альва Мюрдаль (1970) и графиня Марион Дёнхофф (1971).
На фотографиях и телезаписи с Арендт видно, что удивление публики, которое всегда сопровождает такие события, на этот раз сильнее обычного. Зрители видят и слышат женщину; и ей, судя по всему, привычно выступать перед большой аудиторией, она совершенно спокойна, обладает исключительно четкой дикцией и добивается того, чтобы все присутствующие сосредоточенно ей внимали. Во всяком случае, по Арендт было незаметно, что накануне выступления у нее украли все украшения из номера отеля.
Затем последовала переписка с президентом страны и постоянным гостем франкфуртской премии Теодором Хойсом; речь в ней шла о Максе Вебере, с которым он, как и Ясперс, был знаком, и в этих письмах Арендт тоже держится весьма уверенно. С задачей представить немцам Ясперса как личность и как мыслителя – самого дорогого для нее к тому моменту морализатора, который позже станет еще более дорогим, – Арендт справилась блестяще, и это заметно по аплодисментам и выраженному в них облегчению, что не пришлось ничего выслушивать про прошлое. Некоторые репортеры были сбиты с толку или заскучали из‐за упоминания множества культурных топосов. Это была в истинном смысле слова хвалебная речь, что, видимо, не всем слушателям пришлось по вкусу. Вместе с тем их реакция продемонстрировала статус Арендт: она была, как писали в газете Süddeutsche Zeitung, “звездой”.
В свое время Ясперс был очень значимой общественной фигурой; он не просто пользовался известностью, он был публичным интеллектуалом, который мог себе позволить в духе Арендт обозревать десятилетия, не дав себя ни разу подкупить, и глядел на человека как такового с философской мудростью и безоговорочной добротой. Во всяком случае, таким было общее мнение о нем, и он, в свою очередь, явно опирался на него в своих высказываниях.
Напечатанная вместе с благодарственной речью Ясперса похвальная речь Арендт стала хитом продаж, что произвело впечатление в том числе на менеджеров располагавшейся во Франкфурте компании AEG-Elotherm: эта производящая технологическое оборудование фирма выпустила для сотрудников и деловых партнеров отдельное издание речей, видимо, полагая, что их авторы обращались ко всему обществу, а поэтому их послания заслуживают как можно более широкого распространения. Сопроводительные строки стоят того, чтобы их процитировать:
Руководство фирмы преподносит вам текст речи и благодарственный ответ на нее, который был дан нашим, пожалуй, самым значительным философом современности по поводу присуждения ему Премии мира немецких книготорговцев.
Речь удостоилась непривычного внимания во всех слоях общества, ведь утверждение публичной сферы у Ясперса уникально, так как оно исходит от философа.
Эта маленькая брошюрка, как нам кажется, отлично подойдет для тихих и уютных рождественских дней: она влечет к уединению, держит перед нами зеркало нашего “я” и окружающего нас мира и помогает нам прояснить нашу собственную позицию в жизни. В ней говорится о том, что каждый из нас несет ответственность перед собой, нашим народом и миром за то, чтобы жить в истине и свободе даже во времена, когда слишком высоко ценятся материальные вещи и лишается содержания свободное время.
Пусть чтение этой брошюры доставит и вам час радости и раздумий.
Счастливого Рождества!
В своей речи Арендт умело соединяет труды и личность, отказываясь от субъектно-объектного противопоставления. Здесь человек идет на “риск публичности”: он берет на себя ответственность за труды, которые являются не только обращением к общественности, но и протестом. Находясь, таким образом, в поле публичности, произведение философа становится политическим, и хотя философия и политика не становятся единым целым, они оказываются в одном пространстве. Они проявляют себя в равной мере как порождающие общественность силы, находятся не где‐то там “снаружи”, не “делаются” кем‐то там, но являются частью того, чем постоянно пользуется каждый в отдельности и сообщество субъектов в целом, а именно: возможностью выступать поодиночке или вместе и иметь право выбирать. Арендт убедительно описывает Ясперса как одиночку, ни разу не поддавшегося искушению тоталитаризмом и полагающегося в мышлении лишь на себя самого, и одновременно его заземляет, помещая в пространство разума и свободы, которые никогда не существуют сами по себе и притязают на универсальность. Ясперс предстает олицетворением света, то есть ясности – здесь Арендт повторяет старый топос, да и в остальном она ориентируется на классическую риторику. Говоря о Ясперсе и реконструируя связи между личностью и трудами, она также заявляет о своей позиции. Публичная персона Ханна Арендт, которая снова находилась в Германии благодаря Ясперсу, не разработала, правда, программу, связанную со страной ее рождения, – и в этом она принципиально отличалась от своего учителя, – но в его мышлении и в его личности она могла показать модель, сторонницей которой она также являлась.
Что касается Ясперса, после речи по случаю присуждения ему Премии мира Арендт больше не демонстрировала публичного признания его личности и трудов.
Годом позже вышла ее первая книга в мюнхенском издательстве Piper, ставшем после 1945 года главным издательством философской литературы, – опубликованная за год до того в английском переводе биография Рахели Фарнхаген. В последующие годы Арендт организовывала переводы трудов Ясперса на английский, в 1967 году написала предисловие к частичному переводу его бестселлера “Куда движется ФРГ?” и поддерживала их общего издателя в хлопотах по выдвижению философа на Нобелевскую премию мира. И наконец, начавшиеся с конца 1949 года и продолжавшиеся в течение многих лет посещения Ясперсов в Базеле становились не только главным событием ее европейских поездок, но и, как было известно в общем кругу друзей и знакомых, понимались обеими сторонами как существенная часть их жизни. Именно Арендт произнесла траурную речь на публичном прощании с Ясперсом, состоявшемся 4 марта 1969 года в Университете Базеля, и, будучи управительницей его наследия, разбирала бумаги Ясперса в Немецком литературном архиве в Марбахе.
А что же Ясперс? Опытной рукой проводя Арендт через процесс защиты диссертации, он сначала полагал, что возложенные на ученицу надежды не оправдываются, но в конце концов остался доволен ее работой и представленным в ней философским толкованием понятия любви у Августина. В дальнейшем Ясперс также проявлял интерес к развитию Арендт, которая все больше обращалась к вопросам еврейской эмансипации на рубеже XVIII–XIX веков, поставив в центр своих интересов Рахель Фарнхаген.
На публикацию эссе Ясперса “Духовная ситуация времени” (1931) она ответила критическим разбором, который выслала автору. Письмо утрачено, но благодаря ответу Ясперса можно частично реконструировать его содержание. Замечание Арендт о значимости сильно занимавшей ее философии истории Гердера он принял, а вот с ее рассуждениями о “массе” и “историческом значении пролетариев” не согласился. Откуда у Арендт взялась эта подчеркнуто “левая” позиция, ранее за ней не замеченная, нельзя сказать с уверенностью. Поспособствовал ли этому ее супруг Гюнтер Штерн или причина в ее собственных контактах, остается неясным. Был и еще один момент, ужаснувший Ясперса. Как могла Арендт упрекнуть его в том, что он забыл про “ничто” (Nichts), про то голое “что” (Dass) экзистенции, которым Хайдеггер тем временем виртуозно жонглировал?
А вот по поводу трехтомной “Философии” (1932) Ясперса Арендт промолчала, впрочем, как и значительная часть современников. В то время как размышления о духовной ситуации привлекли повышенное внимание, главный труд Ясперса остался относительно незамеченным. Завершенность, с которой он выступил в монографии с названием, совершенно не соответствующим духу времени (а названия отдельных томов – “Философское ориентирование в мире”, “Просветление экзистенции”, “Метафизика” – только усугубляли провокацию), претендовала на закладывание основ, на которое мало кто отваживался. Эрнст Кассирер опубликовал трехтомную “Философию символических форм” (1923–1929), Хайдеггер удовлетворился одним томом о двух основополагающих понятиях философии “Бытие и время” (1927), Николай Гартман мучительно пытался вернуться назад, от неокантианской теории познания марбургского образца к метафизике, правда, путем мелких шагов длиною в книгу. Философы, находящиеся как минимум на одном уровне с Ясперсом, громко промолчали по поводу его большого труда.
Ясперс представлялся многим несколько чудаковатым коллегой из Гейдельберга, не желающим замечать исполинскую тень Хайдеггера. Да и патетическое отсутствие чувства дистанции в его прозе также не отвечало духу эпохи. Еще казалось странным, что у него не было учеников, практически никто на него не ссылался, не говорил о его “философии”, то есть о его мышлении и новом опубликованном труде. Правда, ранее, в рецензиях на “Духовную ситуацию времени”, его “философия” упоминалась, но это скорее задевало чувствительного, страдающего тяжелой, неизлечимой, хоть и не смертельной болезнью Ясперса. Его письма с начала тридцатых годов демонстрируют усиливающуюся тонкокожесть, нередко переходящую в агрессию. В Гейдельберге Ясперс пребывал преимущественно в изоляции, точнее сказать, на факультете философии в принципе особо друг с другом не разговаривали, и приходилось – и Ясперсу это удавалось – искать готовых к сотрудничеству коллег на других факультетах. Например, известный историк философии Эрнст Хофман, который вместе со своим учеником Раймондом Клибански выступил издателем трудов Майстера Экхарта и Николая Кузанского, игнорировал Ясперса, и тот отвечал ему взаимностью. С Генрихом Риккертом, который преподавал в Гейдельберге с 1915 года и прославился, в том числе и за пределами Германии, как глава Баденской школы неокантианства, Ясперс враждовал на протяжении всей жизни коллеги. Список можно было бы продолжить. И в то же время Ясперс тесно общался с психиатрами Хансом Вальтером Груле и Куртом Шнайдером, социологом Альфредом Вебером, историком Эберхардом Готейном и юристом Густавом Радбрухом.
Отдельные молодые философы, например, товарищи Арендт по Марбургу Ханг-Георг Гадамер, Герхард Крюгер и Карл Лёвит, также искали разговора с Ясперсом, но при этом даже и не думали положительно ссылаться на его “Философию” или другие труды. В случае с Лёвитом возникли дополнительные сложности: он виртуозно разгромил “Духовную ситуацию времени” и, будучи в изгнании в Японии, был разгневан тем, что в опубликованной в 1936 году книге о Ницше Ясперс никак не воспротивился присвоению мыслителя национал-социалистами. Ясперс, со своей стороны, ценил Лёвита, но в вопросах философии не доверял бывшему ученику Хайдеггера. После Второй мировой войны их отношения нормализовались – как известно, Гадамер пригласил Лёвита в Гейдельбергский университет, после того как Ясперс его покинул, – в том числе благодаря тому обстоятельству, что и Лёвит, и Ясперс теперь более спокойно смотрели на разницу во мнениях. Но все равно их общение не вышло за профессиональные рамки.
Итак, Ясперс был чужаком – психиатр, медик, автор традиционных философских публикаций, на первых порах не сильно выделяющийся на общем фоне. И вот наконец он завершил трехтомный труд под названием “Философия”, с собственным понятийным аппаратом, обширный, измеряющий человека в его существовании, написанный полностью на свой страх и риск, – а отклик на него не оправдал авторские ожидания. Ясперс крайне уязвленно реагировал на редкие рецензии, в которых разбиралась трилогия, и ощущал себя непризнанным. Даже в ответах на похвалу, например на искусный текст, написанный глубоко преданным ему преемником Хайдеггера в Марбурге Эрихом Франком, звучала обида. Абсолютно никто не хотел признавать Ясперса по‐настоящему “великим”. И даже ученица Арендт, про которую ему было понятно, что она давно уже не ученица и уверенно идет собственным путем, не сказала ни слова.
Тем более основательной оказалась ее рецензия на опубликованную в 1932 году книжечку “Макс Вебер. Немецкая сущность в политическом мышлении, науке и философствовании”, которая вышла в однозначно правом издательстве Verlag Gerhard Stalling в родном городе Ясперса Ольденбурге. Ясперс представил консервативным читателям серии “Сочинения к нации” социолога, осознавшего – в опьянении от военных побед и объединения империи в 1871 году – роль немцев в мировой истории и полагавшего, что “мышление в политике”, подобно “надежному приему при физическом противостоянии”, является “пониманием тех простых шагов, которые должно и можно предпринять”[430]. Правда, Ясперс и здесь, как и в “Духовной ситуации времени”, всегда вовремя сворачивал, чтобы не попасть в одну команду с радикально правыми; например, он предостерегает, что, “вспоминая о предках”, “необязательно говорить о расе и происхождении”, лучше помнить их “так, как мы помним греков, которым обязаны нашим бытием”. Однако современники заметили близость Ясперса к правой критике культуры, которую, как казалось, он искал сознательно; Лёвит и Штернбергер, например, подавали Ясперсу предельно ясные знаки того, что он рискует вступить на отравленную территорию. Но, как показала эта маленькая книжечка, безуспешно. Так как в ней Вебер, пронизанный пустыми формулами, противоречивость которых Ясперсу, очевидно, не бросалась в глаза, превратился из “политика” в “исследователя” и, наконец, в “философа”, в “человека”. Причем не абы какого, а в последнего человека, который жил в мире, в равной мере созданном Гомером и “еврейскими пророками” – эта честь была отдана не Ницше, а Максу Веберу.
Критический обзор речи Хайдеггера в Гейдельберге Дольф Штернбергер опубликовал 30 июня 1933 года, днем позже он взялся за книжечку Ясперса о Вебере. Рецензия в одну машинописную страницу по сути является сведением счетов со стилем мышления Ясперса: тот хочет изобразить Вебера “исполином”, но говорит при этом о “крушении”. “Он протягивает, терпя крушение, факел”, – цитирует Штернбергер Ясперса. Так как “крушение само по себе должно здесь быть и оставаться последней (экзистенциальной) истиной”. Такую драматичность рецензенту не удается истолковать, к тому же автор не смог определиться со своим отношением к герою:
Согласно этому возникает странная дистанция, которую занимает изображающий по отношению к изображаемому: он ему недостаточно близок, чтобы идти вместе с ним в называемых вещах и задачах одним путем, но при этом недостаточно далек, чтобы иметь силу и побуждение дать философскую критику его оценки и его труда[431].
Вот такую малодушную позицию занимает автор, по мнению рецензента, хотя книга вышла в издательстве и серии, где делалась ставка на “национальную волю к жизни” и провозглашалось новое начало. Однако Ясперс являет собой в этой книге, согласно Штернбергеру, лишь “стекло” “без дел и поступков”, а не личность с опытом, с позицией, которая дает совет присоединиться или “отмежеваться” и тем более сама на это решается. У Ясперса ничего не удовлетворяет “познанию истории, связанному с практической нуждой и задачей”. К чему тогда эта книжечка?
Кажущееся наивным заигрывание Ясперса с националистическими кругами Арендт интерпретировала так: его непосредственное и им самим ясно осознаваемое желание понять всех и вся вступило в этой маленькой публикации в несчастливый союз с интимным знанием о персоне и творчестве Макса Вебера. То, что Ясперс, отвечая Арендт, как бы пожал плечами: “Ну вот такой я!” – позволяло увидеть его способность распознавать знаки времени. Однако этот эпизод имеет важное значение еще в одной связи: он продемонстрировал трещину в их отношениях, которая время от времени проявлялась и постоянно углублялась на протяжении тридцати лет: Ясперс перманентно настаивал на том, что Арендт прежде всего немка, и то, что она отделяла себя от этой общности, ссылаясь на свое еврейство, хоть и не привело к острому конфликту между ними, но не раз становилось предметом дискуссии. Первого января 1933 года Арендт еще шла на уступки, возвращая высказывания Ясперса в то понятийное поле, где их можно было понимать относительно нейтрально: в поле критики культуры. Она не считает “необходимым отдаляться, пока речь идет о «смысле немецкой власти над миром» и ее роли для «культуры будущего»”, даже если она “не принимает” этот немецкий долг полностью. Ведь для нее, и это она будет утверждать на протяжении всей жизни, Германия – это “родной язык, философия и поэзия”. Затем следуют пояснения, касающиеся прошлого, и размышления о будущем, в котором “немцы” и “евреи” политически раз и навсегда разделены. “Вы понимаете, что, будучи еврейкой, я не могу ответить ни да ни нет, а мое согласие будет так же неуместно, как и мои аргументы против”. Арендт высказала свою точку зрения сдержанно, однако весьма определенно, но все же, видимо, недостаточно ясно для ее учителя: “Что за роковое обстоятельство этот немецкий дух! Меня удивляет, что Вы, как еврейка, хотите отличаться от немцев”. Ясперс желает побеседовать с ней в надежде объясниться – и получить ее одобрение. Он будет возвращаться к этой теме все снова и снова вплоть до шестидесятых годов; он так и не поймет Арендт[432].
Оба продолжат общение и после прихода к власти национал-социалистов. В верные руки Ясперса Арендт отправит с помощью матери своей подруги Анне Вайль-Мендельсон рукопись задуманной как хабилитационная диссертация и в спешке перепечатанной разными людьми биографии Рахели Фарнхаген, что позволит ее сохранить. В последний раз Ясперс и Арендт поговорят друг с другом по телефону в 1938 году – она в тот момент была во Франкфурте, он – в Люксембурге. Что Ясперсу уже в 1937 году запретили преподавать, Арендт, скорее всего, знала хотя бы из парижских газет; там же писали и о так называемых привилегированных смешанных браках[433], и в окружении Арендт эту тему тоже наверняка обсуждали. Пять прочитанных Ясперсом в Гронингене лекций о “разуме и экзистенции”, как и книжечка про Вебера, были отправлены Арендт с посвящением автора. То есть Ясперс, видимо, знал, как с ней связаться. Арендт приобрела большое исследование Ясперса о Ницше (1936), которое прочитала с восторгом, спустя два года купила книгу “Ницше и христианство”, а ясперовское толкование Декарта во французском переводе (1937) имела в двух экземплярах – и не только из‐за преданности бывшему научному руководителю, но и вследствие интереса к мышлению тех, кто остался в Германии, и к тому, как они там бьются. В случае с Ясперсом она могла видеть, как он бился – с ее точки зрения, блестяще, сохраняя свою целостность, потому что держался своей философии.
По всей видимости, Арендт прочитала книгу о Декарте внимательно лишь в 1956 году, когда та ей понадобилась для лекций в Чикаго, которые затем легли в основу “Vita activa” сначала в английском и затем в немецком вариантах. В обеих версиях присутствуют подробные толкования Декарта, тесно связанные с критикой француза Хайдеггером и Ясперсом. Оба философа были категорически против декартовского “я”, против любой формы философии сознания. Во Франции, где Хайдеггера почитали уже во время Второй мировой войны, первоначально пребывали в настоящем ужасе от “Бытия и времени” и содержащейся там дискуссии с Декартом. Тон книги напоминал фантазии превосходства немецких философов в период Первой мировой войны, а “деструкцию” как методическое средство французские историки философии восприняли как агрессию. Неудивительно, что провозглашенная в “Бытии и времени” “деструкция метафизики” была понята как прямое нападение на Декарта, являвшегося частью основополагающей государственной идеи. Поэтому на первых порах книга вызвала всеобщее недоумение по ту сторону Рейна.
Ясперсовский отказ от Декарта был менее прямым, но не менее радикальным. Всегда соизмеряя философов и их философию с “ситуацией времени” в своих попытках увидеть их “современность”, Ясперс отверг в равной мере и философию, и философа. Он обнаружил у Декарта “радикальное заблуждение”, которое нельзя “ухватить в одном конкретном положении или конкретном предложении француза, но которое, будучи установкой, пронизывающей все мышление, подобно скрытой порче, постепенно разваливает изначально столь прочную и ясную постройку”.
Когда в 1937 году вышла ясперовская книга о Декарте, практически сразу же переведенная на французский язык, Эрнст Кассирер, который находился в изгнании в Гётеборге, опубликовал в Париже в 1939 году ее обширный и резкий критический разбор[434]. Его гнев особенно распалили следующие фразы:
Вспоминая эти портреты, можно ощутить на себе, так сказать, физиогномическое воздействие философского произведения, как бы воспринять мыслителя Декарта в его размышлениях: кажется, будто в свете разума стоит образ темного кобольда. Это мышление – в своей внеисторической воле к универсальности – производит впечатление чего‐то подземного, что страстно ищет достоинство человека, правда, ищет его ошибочно в пустоте рассудочного мышления[435].
Благодарность Кассирера по отношению к Ясперсу за то, что тот, резко критикуя Декарта, оставляет возможность выбора, по меньшей мере иронична: Кассирер не выбирал между Декартом и представляемым Ясперсом “экзистенциализмом”.
На этом примере можно увидеть, на что была готова закрыть глаза Арендт: она редко обращала внимание на стремление Ясперса непременно устанавливать связь между философией и философом как человеком, включая его физиогномически-внешние параметры. Она предпочитала не замечать этого, поскольку была твердо убеждена, что в любой момент может уловить суть высказываний Ясперса. В то же время во франкфуртской речи 1958 года она говорит о “свете”, отличавшем Ясперса. Таким образом, на него не брошена тень, а вот Декарту поставлен диагноз на века: кобольд, “так сказать” – как обычно говорят, когда ничего не приходит в голову и не получается уловить суть.
Кассирер не мог знать, что Ясперс и его жена-еврейка находились в сложной и очень опасной ситуации. Еженедельник Deutsche Briefe, издаваемый в Швейцарии Вальдемаром Гурианом и располагавший обширной сетью информаторов в Третьем рейхе, писал 9 июля 1937 года в заметке “Немецкий дух в опасности” (Deutscher Geist in Gefahr) (по названию книги Эрнста Роберта Курциуса, тогдашнего доверенного лица и друга Ясперса), что “Карла Ясперса, одного из самых значительных немецких философов, […] упразднили”. В номере газеты Frankfurter Zeitung от 4 июля сообщалось, что “его освободили для дальнейшего написания книг”. В Deutsche Briefe вышел комментарий:
Тот факт, что такой человек, как Я[сперс], до сих пор еще мог преподавать, несмотря на его известную, хотя и полностью аполитичную антипатию по отношению к любому массовому режиму, несмотря на его борьбу за честную, хотя и глубоко внутреннюю духовность, часто приводился в качестве доказательства того, что в Третьем рейхе по‐прежнему существует толерантность, пусть и в ограниченных масштабах. И вот теперь Я[сперса] как читающего лекции университетского профессора больше нет, но он хотя бы еще может публиковаться. Будем надеется, что у него останется эта возможность![436]
Однако вышло иначе – ситуация ухудшилась, но, к счастью, Ясперсам удалось выжить.
Мы еще не осознали полностью, мы спасены. Американцы заняли Гейдельберг. Еще несколько недель, и нас бы разделили, чтобы довести безумие до конца.
Эти строки Гертруда Ясперс, еврейская супруга философа, написала 31 марта 1945 года в эмиграцию в Лондон своему брату, историку Густаву Майеру, автору биографии Фридриха Энгельса. Гертруда Ясперс, единственная из трех сестер дожившая до 1933 года, считала невероятным счастьем, даже чудом, что все шестеро ее братьев смогли спастись. Прощальное письмо братьям она написала еще 25 февраля 1945 года, когда в Гейдельберге начали депортацию тех, кто состоял в привилегированном смешанном браке[437].
В тот же день, 31 марта 1945 года, старший лейтенант армии США Мелвин Ласки написал из Кайзерслаутерна своему нью-йоркскому другу, социологу Даниелу Беллу, что город Мангейм сдался и американские войска вошли в Гейдельберг.
Несколько дней спустя Ханна Арендт узнала в Нью-Йорке “из надежного швейцарского источника”, что Ясперсы живы и находятся в Гейдельберге по старому адресу: Плёк, 66, и тут же сообщила об этом близким друзьям. Но пока все было лишь на словах, и только в августе она дала волю ликованию, получив при содействии Ласки возможность напрямую контактировать с Ясперсами: “Я, конечно, очень счастлива. Я. просит прислать книги”, – написала она 21 августа Вальдемару Гуриану. А чем был занят в эти месяцы тот, кто однажды свел Арендт с Ясперсом? А главное – ведь это и был модус его существования – о чем мыслил Мартин Хайдеггер?
“Во дни позора и боли следует пребывать в родимом крае”, – записал, предположительно весной 1945 года, уроженец Мескирха 1889 года в черную, специально для него переплетенную тетрадь, озаглавив ее “Заметки I” (Anmerkungen I). А вскоре затем посетовал, что повсюду говорят лишь “об американцах и французах, об англичанах и русских”, и никто не спрашивает, “как обстоят дела у немцев”[438].
Девятого июля бургомистр Фрайбурга сообщил, что Хайдеггер и его жена – оба сына, служившие в вермахте, считались на тот момент пропавшими без вести – должны покинуть свой дом, так как Хайдеггер “состоял в партии”. Хайдеггер смог предотвратить выселение ответным письмом от 16 июля; но у него осталось ощущение, что с ним, как и со всем немецким народом, поступают несправедливо из‐за пустяков или того, что он не совершал, как показывает письмо, которое он отправил несколько дней спустя своему ученику, преподающему в Тюбингене историку Рудольфу Штадельману: “Все сейчас только и думают что о наступлении ночи. Но мы, немцы, не можем угаснуть, потому что мы еще не взошли на небосклоне, нам еще только предстоит пробиться сквозь ночь”. Затем последовало подробное изложение мотивов принятия ректорской должности в Университете Фрайбурга в 1933/1934 учебном году, объяснение речи по поводу вступления в должность и преждевременной отставки, а также информация о возможных кандидатах на академические посты. При этом Хайдеггер рекомендовал не только своего эмигрировавшего через Италию и Японию в США ученика Карла Лёвита, который, как Хайдеггер заверял, любит Германию, но и ходатайствовал за учеников Ясперса.
В день своего пятидесятишестилетия, 26 сентября 1945 года, Хайдеггер записал в первой тетради “Заметок”:
День рождения 1945: ночная ясность над дорогой:
Не задавай себе вопросов
В поле истины —
Возвернись в ответное-слово:
Пребывай, получивши знак-намек,
Радуясь в освобождающей благодарности.
Будучи лишь пребывающими,
Мы – жильцы,
Проживающие в доме милости[439].
И вновь мы видим “ясность/свет” (Helle), на этот раз внутри парадоксального образа. Отвернувшись от “философии”, этот свет светит в “мышление”, в личный язык Хайдеггера, где обитает он один.
Эти строки отражают состояние, в котором Хайдеггер в тот период предавался “мышлению”; тогда же он испытывал невероятный гнев, вызванный духовным и политическим развитием Германии после капитуляции, который приводил его к плоским тирадам и бесцельной реакционной критике культуры. Ему повсюду мерещилась “измена”.
В то время как приход американских солдат означал для Гертруды Ясперс спасение от депортации, Хайдеггер сетовал на недостающее осмысление судьбы немцев. В скором времени Ясперсу предстояло написать о Хайдеггере экспертное заключение, которое в том числе способствовало увольнению последнего из Университета Фрайбурга. Члены бывшего “боевого братства” двадцатых годов разошлись навсегда. Ничего не изменится в их отношениях и после 1950 года, когда Хайдеггер будет восстановлен в должности и обретет привилегии и право на профессорскую пенсию, что вновь произойдет при непосредственном участии Ясперса.