“Видимой” Арендт стала относительно поздно, но слышать ее можно было давно. Как говорилось выше, уже в 1933 году планировалось ее первое выступление на радио – о Рахели Фарнхаген. Однако дебют состоялся лишь в 1946 году в США – Арендт пригласили обсудить “миф о Гитлере”[372] на WNYC, важнейшей радиостанции той эпохи в области культурного и политического вещания. Три года спустя ее голос можно было услышать в программе консервативной Еврейской теологической семинарии в Нью-Йорке, куда Арендт ввел Гершом Шолем в сороковые годы и с которой она с тех пор поддерживала основанные на взаимном уважении отношения. На тот момент Арендт уже имела репутацию очень умного и опытного универсала. По крайней мере, это известное учебное заведение придерживалось такого мнения. “Уважаемого автора и преподавателя”, как назвали Арендт в рекламном тексте, пригласили для обсуждения книги пророка Иезекиля, то есть темы, с которой она никак не была связана, даже учитывая всю разносторонность ее интересов. Очевидно, Арендт в то время уже воспринимали как публичную интеллектуалку, а точнее, как еврейскую публичную интеллектуалку – так она и попала в участники цикла передач о роли Библии в современном мире.

Для немцев Арендт открыло Радио в американском секторе Берлина (RIAS). Весной 1953 года в эфире были зачитаны сразу два ее эссе: “Люди и террор” (Die Menschen und der Terror) и “Гегель и Маркс” (Hegel und Marx). После публикации двумя годами позже “Истоков тоталитаризма” на немецком к Арендт с предложением сотрудничества постепенно обратились все важнейшие радиостанции Германии. На Баварское радио (BR), в частности в редакцию “Ночная студия” (Nachtstudio), ее приглашали снова и снова. Арендт, которая была в те годы “социально свободной интеллектуалкой”[373], очень рано поняла, что статус независимо работающего автора можно поддерживать, только многократно применяя свои тексты. А поскольку и медиа, и публика жаждали дискуссий, обширных эссе, ученых трактатов, докладов профессоров и интеллектуалов, Арендт охотно пользовалась этой ситуацией. Так поступала не только она; в те годы многие, оказавшись в роли свободного автора, стремились придать ей серьезный статус и более или менее хорошо зарабатывали. Но по частоте появления на радио, которая после 1955 года постоянно увеличивалась, с Арендт мог сравниться только один человек – Теодор Адорно.

Арендт знала, что трезвучие напечатанного текста, радиовыступления и телепередачи обеспечивало ее работам длительное существование, поэтому охотно к нему прибегала. А еще это была возможность варьировать свои размышления. Разные СМИ позволяли ей взглянуть на одну и ту же тему с разных сторон, из разных перспектив. Проблемы, которые в прямом смысле слова не годились для книги или статьи, находили благодарных радиослушателей, и наоборот. В продолжение своих размышлений в “Истоках тоталитаризма” она создала серию из трех эссе для Баварского радио о послесталинском Советском Союзе, затем в США написала на эту тему длинное сочинение, которое, в свою очередь, тоже было связано с радиоэссе, и в конце концов все это вылилось в небольшую, но все‐таки достаточную для книжного формата публикацию о Венгерском восстании 1956 года.

Нельзя не упомянуть, что публичные выступления служили источником дохода. Арендт, как и всем остальным, нужны были деньги. Это подразумевалось само собой, а потому особо не обсуждалось. Она редко упоминала, что работала журналисткой в еженедельнике Aufbau и редактором в издательстве Schocken, а также организовывала рекламные кампании как для этого издательства, так и раньше – в Париже для Молодежной алии. Иногда речь шла и о том, чтобы привлечь к выбранной теме как можно больше внимания. Как, например, это было с Вальтером Беньямином, который и сам много размышлял о массмедиа и о том, как разные коммуникативные средства влияют на мышление. Арендт написала большое введение к сборнику избранных сочинений Беньямина и выступила с докладом о своем друге в нью-йоркском культурном центре “Дом Гёте”; запись доклада затем передали по радио и телевидению, а также опубликовали его изложение в журнале Merkur. Арендт знала, что ее публицистика не остается незамеченной.

Деятельность Арендт по созданию и продвижению текстов очень легко – и прямо‐таки тянет – истолковать с точки зрения медиатеории и связать ее с арендтовским понятием публичности (Öffentlichkeit), в том числе потому, что так можно установить связь, на которую справедливо указала Зигрид Вайгель, с мышлением и выводами Арендт. При таком подходе из текстов, голоса, присутствия на телевидении можно воскресить фигуру Арендт и получить икону, которую многие в ней видят, а многие другие, недовольные частотой ссылок на Арендт, критикуют. История восприятия – это история вытеснения, история упрощений. И конечно, такой подход укрепил бы идею этой биографии, которая гласит: то, что Арендт пережила, самым разным способом выражалось в ней и материализовалось посредством текстов и телевизионного образа.

Это все так, но нельзя упускать из виду и уже упомянутое социальное измерение, на которое указывал Манхейм. Арендт была не только медийной интеллектуалкой, но и медийным профессионалом, знающим цену своей продукции. Ее деятельность в качестве свободного автора и редактора была одной из многих двойных идентичностей, и она часто сидела по обе стороны стола. Она стремилась получить как можно более высокие гонорары и всегда торговалась, как показывают многочисленные письма в ее наследии и в архивах издательств; упорно, не отступая, дотошно проверяла расчеты и в случае сомнений подсчитывала согласованную десяти- или пятнадцатипроцентную долю в выручке от продажи и указывала противоположной стороне на то, что сумма в чеке не соответствует договоренности. При этом она осознавала границы возможностей издательств, теле- и радиовещателей и редакторов; в конце концов, она довольно долго работала редактором и имела дело с авторами, которые считали себя обделенными. Арендт вела переговоры столь же скрупулезно, как и нетерпеливо и шла на уступки лишь тогда, когда ей удавалось что‐нибудь выторговать. Ее манеру вести дела испытали на собственной шкуре многие издательства, которые не желали считаться с ее интересами, делали ставку на расстояние между США и Германией и создаваемые им проблемы или полагали, что этот автор – женщина – все равно ни в чем не разберется. Вот и с издательством Piper дело закончилось плохо, хотя нельзя сказать, что потом стало лучше. Арендт становилась особенно внимательной, когда ее хотели использовать, когда у нее создавалось впечатление, что ее принуждают играть определенную роль или что интерес к ее книге отсутствует. При этом она прекратила работу с издательством Piper только тогда, когда всё – от финансов до продвижения – стало свидетельствовать о невозможности дальнейшего сотрудничества. Арендт и в рабочих отношениях, как правило, хранила верность и ценила преданность по отношению к себе.

Размышляя о взаимоотношениях Арендт и медиа, нельзя забывать, что она всегда с большим увлечением строила планы. Энергия, заметная практически в каждом ее тексте, обязана своим появлением в том числе и вере в соответствующее СМИ, причем в гораздо большей степени, чем можно подумать исходя из привычных представлений об Арендт. Здесь она снова выступала в роли ответственного редактора, и любая сделка основывалась на взаимности. От нее ждали качества, и она его обеспечивала. Арендт всегда давала ясно понять, как она толкует соглашения, кто получит потенциальную выгоду от публикации и как потекут денежные потоки. Того же она требовала и от партнеров по договору. Вдобавок она обладала хорошо информированной сетью друзей и знакомых, которые следили за рынком вместе с ней и для нее. Так как успех мог сказаться на изменении вознаграждения в ее пользу, Арендт следила за тем, как принимали ее книги. Она внимательно читала, кто и что о ней писал. Будучи профессионалом, Арендт всегда преподносила достижения как заслугу издательства и его сотрудников. Она умела воспринимать критику и работать с ней, причем гораздо более ювелирно и спокойно, чем ее служащие философии учителя Ясперс и Хайдеггер.

В начале шестидесятых годов Арендт стала писать рекламные отзывы для обложек книг, однако издатели начали украшать ее именем рекламы и аннотации для придания им солидности еще с конца сороковых. Ее рецензии всегда были написаны очень ясно и потому востребованы, в них содержалось как минимум одно предложение, за которое составители рекламных текстов были готовы отдать многое. Арендт улавливала самую суть. Эта точность, сконцентрированно выраженная зачастую всего лишь в одной фразе, позволяла превратить себя в бренд под именем Арендт. Для медиа было выгодно с ней работать. Со своей стороны она следила, чтобы не продать себя слишком дешево. Например, для нее было немыслимо опубликоваться в невероятно популярной серии “Немецкая энциклопедия Ровольта” (Rowohlts deutsche Enzyklopädie)[374], которая благодаря усилиям редактора – мюнхенского философа Эрнесто Грасси – приносила издательству Rowohlt многомиллионные доходы[375]. На Арендт им было не заработать, это был не ее уровень, и вообще – она не была автором бестселлеров для широкой публики, что ни в коей мере не противоречит ранее сказанному. Она выделялась на общем фоне, и те, кто ее замечал, охотно возвращались к ней снова. Скорость работы была еще одним ее преимуществом, которое можно было монетизировать. С Арендт было легко связаться, ее номер значился в телефонном справочнике, она легко давала свои контакты. У нее охотно брали интервью, потому что получали ответы, которые потом хорошо цитировались. Арендт говорила очень взвешенно, как по писаному, к тому же была готова подгонять планы своих поездок под необходимые сроки, что делало ее исключением среди эмигрантов. Она всегда сохраняла дистанцию по отношению к немецким собеседникам и умела добиться нужного результата – вовлечь всех в дискуссию, что очень ценилось. Трудностей при чтении ее текстов или при прослушивании и просматривании передач с ней потому и не возникало, что Арендт очень ясно давала понять, кем она является и с какой позиции выступает. Ее нельзя было использовать для обеления зла и еще меньше для вещей, которые могли бы ее скомпрометировать.

Следующего примера будет достаточно. Леонхард Райниш, очень ценимый Арендт редактор Баварского радио, направил ей 24 февраля 1960 года приглашение принять участие в запланированной им большой серии передач “Вклад евреев в европейскую культуру”. Он желал получить от нее текст о еврейской истории начиная с Мозеса Мендельсона. Список уже согласившихся участников был впечатляющим. Планировалось, что реэмигрант Хельмут Плеснер будет говорить о социологии, Ханс-Георг Гадамер – о философии, Карл Фридрих фон Вайцзеккер – о физике и химии, Вальтер Йенс – о литературе, Теодор Эшенбург – о политике и экономике, а Ханс Хайнц Штукеншмидт – о музыке.

Ответом Арендт стало непреклонное “нет”. Она очень сожалеет, писала она, что не может сказать это Райнишу лично, поэтому хочет объяснить категоричность своего отказа. Данные ей пояснения демонстрируют как постоянство ее точки зрения, так и ее отношение к СМИ. Это письмо непременно следует задокументировать, потому что именно здесь облечена в слова та позиция, которая подразумевалась под выражением “не заглядывать себе в карты”. Существовал некий предел благонамеренности, желания понять, добрых побуждений, к которому Арендт не хотела даже приближаться, поскольку это вело к плохим последствиям. У нее было ощущение, что нееврейки и неевреи теперь не доверяли друг другу, и первые часто испытывали стыд, а обе группы вместе в самом лучшем случае искали возможность осознать содеянное. Выходом стал вымощенный благими намерениями путь объяснения еврейства, разумеется, только его прошлого, так как за его настоящее и живых евреев отвечали при необходимости официальные парадные речи. Арендт постоянно сталкивалась в Германии с этим “перевернутым антисемитизмом”. Она прекрасно понимала, что ее слова могли быть использованы в чужих интересах. С этим ничего нельзя было поделать. Но когда на нее ссылались, каждому, кто прочитал текст или прослушал радиопередачу дважды, должно было быть ясно, кто здесь выступает и что его используют, воруют его имя в пользу собственной идеологии. Арендт выступала в Германии всегда как еврейка, а после 1945 года неизменно сохраняла дистанцию, оставалась с внешней стороны. В этом она не позволяла сомневаться. Она имела ясное представление о механизмах присвоения, захвата и отождествления ее высказываний. Тем, кто выступает публично, невозможно этого избежать. Это был “риск” публичности, о котором она все время говорила.

Однако она вовсе не собиралась от него уклоняться. Отдавая себе отчет, Арендт оттягивала значительную часть анти- и филосемитизма на себя. В “споре”, как она, вероятно, надеялась, можно было что‐то убрать, смягчить, демонтировать, и когда это получалось, для нее это был не катарсис и не педагогический прием. Она очень точно знала, что проблему убийства европейских евреев нужно вернуть немцам таким образом, чтобы они не смогли от нее уклониться, обратившись к безопасному предмету – например, к еврейской истории и “достижениям” евреев. Она была невысокого мнения о “преодолении прошлого”; ее публичные выступления скорее можно считать лекциями о двойном дефиците: в них высвечивался недостаток знаний о систематическом убийстве как таковом и недостаток понимания последствий, которые это незнание имело для философии, политики, языка, в конце концов, для обращения друг с другом.

Когда оглядываешься на взаимоотношения Арендт с немецкими СМИ, кажется удивительным, что всегда находились редакторы, которые шли на описанный риск. На протяжении пятидесятых годов все больше приходило понимание, на какой позиции стоит Арендт, и это даже способствовало более частым приглашениям выступить на телевидении и радио. Ее регулярно показывали в прайм-тайм в лучших передачах о культуре.

Журналы Die Wandlung, Hochland, Merkur, Der Monat не были нишевыми изданиями, которые после 1945 года появлялись как грибы после дождя; в немецком интеллектуальном ландшафте это был высший уровень по качеству, цене и произведенной работе. Кроме них можно назвать разве что недолго просуществовавший журнал Die Gegenwart Дольфа Штернбергера, друга Арендт, и Neue Deutsche Hefte. Если отвлечься на мгновение от “звучания” Арендт на радио и телевидении, мы тут же обнаружим его в текстах для журналов. Die Wandlung Ясперса и Штернбергера вернул ее в Германию. Merkur стал с 1949–1950 года в некотором смысле родным причалом для Арендт, а один из издателей, Ханс Пешке, помимо своей роли редактора выполнял для Арендт, как и для многих других интеллектуалов, функции справочной касательно вопросов, людей, взглядов, которые ее интересовали. Авторы публикуемых в журналах эссе нередко делали сам этот жанр предметом обсуждения, а свои тексты – иллюстрацией к размышлениям. Подобные публикации делали очевидным, что классическая немецкая история духа отслужила свое. И даже если никто не мог толком объяснить, какие у этой истории были достижения и что в них больше не соответствовало новой эпохе, отказ по крайней мере от присущих ей клише стал повсеместным: исчезли профессорский тон, взгляд сверху вниз на обсуждаемые феномены, самоуверенность авторов, не сомневающихся в своих суждениях и жонглирующих столетиями с их героями и деяниями. Отчасти сохранялись еще осколки биографии, цитаты из классиков и ясно выражаемое осознание того, что и в “темные времена” все было сделано правильно.

Арендт принадлежала к тем, кто создавал новый тон. Она была не менее уверена в себе, не менее независима, не менее способна собрать разложенные нити и одним махом связать их в толстые канаты, которые принято называть тезисами. Изменение тона происходило постепенно, с перерывами и не везде, но оно становилось все заметнее. На рубеже XIX–XX веков уже все шаталось, в 1914 году – обрушилось, а затем еще раз двадцать лет спустя, начиная с 1938–1939 года, когда ситуация стала катастрофической и в ее центре оказалось уничтожение европейских евреев. В названных журналах не обязательно отражалась эта точка зрения, но они предоставляли слово тем, кто приобрел этот опыт не только в результате наблюдений.

Если прочитать четырнадцать текстов, написанных Арендт для Merkur, и добавить к ним эссе для Die Wandlung и Hochland, очень скоро можно услышать “звучание”, знакомое по ее голосу и его воздействию. Экспериментальный характер жанра, заключенный уже в самом слове “эссе”[376], является отличительной чертой ее работ, но, как и в случае с ее современниками, здесь не следует слишком преувеличивать. Арендт часто бывает категоричной, не всегда последовательной, прокладывает маршруты, вовсе не считаясь с расписанием мыслей, избегает схоластических упражнений, и цельность у нее не на первом месте. Она писала в один присест, а потом дополняла или перестраивала формулировки, и эту технику, как кажется, можно легко распознать: при чтении ее текстов сразу видно, где Арендт остановилась и потом снова продолжила. В начале эссе изменения встречаются очень редко и особенно сбивают с толку, потому что автор зачастую проговаривает само собой разумеющееся. Здесь намеренно вызывается впечатление “мне это знакомо”, “я это понимаю” или “так и есть”. Следом Арендт ускоряет темп и совершенно непринужденно опирается на античную литературу и философию. Биографические штудии превращаются в трактаты-толкования, а только в них вчитаешься – появляются яркие, часто не подтвержденные документами рассказы о пережитом. Арендт никогда не достигает степени проникновения и (о)суждения, присущей Ясперсу, чье “объемлющее” (Umgreifendes) не в последнюю очередь является сортировочной машиной, работающей по весьма своеобразным принципам; ей гораздо важнее поделиться собственным опытом мышления и чтения.

В развитии такого типа письма названные журналы играли решающую роль. Они предоставляли пространство для присущего Арендт оформления мыслей в процессе письма и одновременно давали ей возможность охватывать все более дальние области. Ее растущая известность, в свою очередь, оказывала влияние на издания, в которых она публиковалась. В Merkur Арендт превратилась в спорную фигуру. Об этом свидетельствуют посвященные ей публикации Юргена Хабермаса, обмен мнениями с Хансом Магнусом Энценсбергером, письма читателей по поводу ее эссе о Брехте и, прежде всего, жаркая дискуссия на тему ее толкования Вальтера Беньямина, которая публично засвидетельствовала и закрепила пропасть между ней и Теодором Адорно и другими представителями Франкфуртской школы.

Тексты Арендт отличает сочетание броневой защиты и открытости. Она не задавала вопросов, а если и задавала, то только риторические. Значит, тот, кто обращался к прошлому, должен был понимать, осталось ли там что‐то годное для современности. Арендт постоянно заявляла об этом, подчеркивала эту мысль, подводила к ней с неизменной настойчивостью. Сомнение не было у нее стилистическим средством, но зачастую темой ее работ было отчаяние. И насколько тексты казались стилистически завершенными, настолько же они были открытыми с точки зрения содержания. Зазоры были большими, такими большими, что их легко можно было принять за приглашение.

Говоря об отношениях Арендт с немецкими СМИ, о ее обращении с ними, ее выступлениях, о ее восприятии публикой и “образе”, который ей создавали, нельзя не сказать об “Эйхмане в Иерусалиме”. Ведь внимание к Арендт по поводу этого репортажа не закончилось после интервью Гаусу. Сразу после выхода книги в рамках Франкфуртской книжной ярмарки состоялась пресс-конференция, на которую критики Арендт приехали специально, в том числе, например, Роберт Кемпнер, помощник главного обвинителя от США на Нюрнбергском процессе. Но далеко не только он один. Арендт стала центром возмущения, волны которого, принимая во внимание его причины, сильно колебались. Одну сторону беспокоил еврейский нарратив о жертвах, превращение жертв в преступников, кляуза из уст той, кто не присутствовал при Катастрофе, влияние на ту значительную часть немецкого общества, которой с полным основанием можно было предъявить обвинение в пособничестве национал-социалистам. Это беспокойство высказывалось выжившими, функционерами, учеными, очевидцами, журналистами, общественными деятелями. Другую сторону – и стороны эти были порой трудноразличимы, – радовало то, что именно еврейка озвучивает факты, о которых немцам говорить не полагалось. Все эти эмоции и аргументы обрушились на Арендт и вынудили ее жестко защищаться в обладавших разрушительной силой и резко критиковавших ее СМИ, поэтому долгое время было неясно, что останется в конце концов от персоны по имени Ханна Арендт.

В Германии волнение, вызванное тезисами Арендт, не отразилось напрямую ни на цифрах продаж, ни в науке; большинство личных отношений снова наладились или даже вовсе не испытали влияния дискуссии, бушевавшей вокруг книги. И даже если это не входило в намерения Арендт, тема уничтожения европейских евреев, которое позже стали обозначать как Холокост и Катастрофа, осталась на повестке дня. Буря вокруг автора и книги быстро улеглась, а вот поставленные вопросы остались.

Примерно так же обстояли дела и в США, вопреки нелепому утверждению Амоса Элона о том, что в Нью-Йорке и на Восточном побережье Арендт “предали анафеме”. Это абсолютно не соответствует действительности. Многие из тех, с кем у Арендт и так уже разошлись пути, покинули общее социальное пространство и дискурс, кто‐то вернулся, а кто‐то сдружился с ней еще сильнее. К последним относился Ханс Йонас, друг по Марбургу и Гейдельбергу, а позже близкий коллега в нью-йоркской Новой школе социальных исследований.

Однако Америка была в целом другой, и история Арендт как медиаинтеллектуалки там иная. В Нью-Йорке она смогла построить стабильную медийную карьеру, в которой не было ничего необычного. В стране на протяжении десятилетий существовало необозримое количество журналов, ежедневных газет, радиостанций, книжных издательств, университетов, колледжей и таким образом возможностей для развития. Вот только долгое время действовали четкие правила разделения, исключения и принятия. Евреи были, как правило, исключены, не говоря уже о чернокожем населении. Но постепенно в этих группах возникали объединения, одиночки пробивались или находили финансовую поддержку и с ее помощью приобретали все больше возможностей, чтобы покинуть свои ниши и выйти в авторитетные СМИ, добиться того, чтобы их читали, слушали, смотрели.

Когда Арендт в 1941 году приехала в США, бóльшая часть борьбы для еврейских интеллектуалов уже была позади и в известной мере выиграна. Возможность быть видимым и в США была связана с властью; старая схема анти- и филосемитизма проявлялась и здесь, хотя и более тонко и менее агрессивно. Во всяком случае, Арендт имела возможность благодаря налаженным с помощью друзей связям сразу же обратиться во многие СМИ. Она вписывалась в ту среду – с достаточно левыми взглядами, определенно еврейка и явная сторонница сионизма, – но среди ее новых знакомых в медийном мире она единственная имела опыт эмиграции, интернирования, бегства.

Карьерный взлет Арендт в американских интеллектуальных кругах связан с ее способностью извлекать выгоду из предлагаемой ситуации, правильно оценивать и использовать подвернувшиеся случаи, равно как и возможности, которые открывались в результате публикации статей. Ее путь от таких изданий, как The Menorah Journal, Partisan Review и Commentary к журналам для интеллектуалов The New Yorker и The New York Review of Books был, как говорится, закономерным. Общественное признание Арендт росло с каждой статьей, каждой книгой, каждой написанной о ней строчкой. Удивительным может показаться, что ее карьерный взлет происходил в Германии и в США почти параллельно. Но на второй взгляд это уже не кажется таким удивительным, потому что в обеих странах Арендт не пасовала ни перед кем и ни перед чем.

Она с самого начала формулировала идеи очень уверенно, и хотя ее фразы на английском поначалу строились необычно и напоминали строгий родной язык или отдавали латынью, они, как и на немецком, были определенными, не оставляли сомнений и несли в себе ориентировки, провокации, критические замечания, новые толкования. Читатель Арендт не встречал в ее работах медленно разворачивающихся аргументов, обеспеченных и защищенных сносками, библиографией и профессиональным взвешиванием точек зрения. Тексты Арендт бросались к читателям и ставили их перед вопросом: выбирайте – за или против. Читатели, распознавшие ее риторические и стилистические средства, достаточно рано разделились на тех, кто – не важно, по каким соображениям – отвергал ее стиль, ее стремление быть понятой несмотря на риск показаться поверхностной, и тех, кто ее стиль ценил, продвигал ее и популяризировал ее имя – в этом случае тоже по разным мотивам. Своим успехом Арендт на протяжении всей жизни была обязана себе самой и своему отношению к тому факту, что люди обращались с ней по‐разному. Она в любой ситуации подчинялась собственным правилам. И книга об Эйхмане мало что в этом изменила, просто ярко это продемонстрировала. Период после этой книги стал для Арендт временем консолидации и нормализации.

Учитывая все вышеизложенное, кажется удивительным, что Арендт не упоминается ни в одной работе по истории медийных интеллектуалов после 1945 года. Собственно говоря, она была первой медийной интеллектуалкой в широком смысле, ведь она целиком и полностью посвятила себя тому, что, по утверждению СМИ, было изобретено и оформлено ими, – толкованию современности.