Выступление на телевидении 1964 года – событие иного порядка, чем передача в Торонто. На этот раз речь шла исключительно об Арендт как таковой. Поводом послужили книга “Эйхман в Иерусалиме” и бурная дискуссия, которая началась в Германии еще до ее публикации.

Шестнадцатого сентября 1964 года Арендт сидела в телевизионной студии в Мюнхене напротив журналиста Гюнтера Гауса. Двумя неделями раньше она вылетела из Нью-Йорка в Цюрих, чтобы отправиться оттуда в Базель к Карлу Ясперсу и его жене Гертруде. Арендт оставила за спиной не только душный Нью-Йорк, но и, по крайней мере на некоторое время, ту бурю, которая поднялась после публикации годом ранее в журнале The New Yorker пятичастного репортажа об “Эйхмане в Иерусалиме” и снова усилилась в США и Англии в связи с выходом одноименной книги с подзаголовком “Репортаж о банальности зла” (A Report on the Banality of Evil).

Четырнадцатого сентября, после спокойных дней, полных доверительных, хоть и не без разногласий, разговоров с Ясперсом, Арендт отправилась дальше в Мюнхен. Издатель Клаус Пипер и редактор Ханс Рёснер уже с июня активно обсуждали с Арендт в переписке, какие шаги нужно предпринять, чтобы выход немецкой версии “Эйхмана в Иерусалиме” получился максимально солидным и положительно окрашенным как для издательства, так и для автора, ведь дискуссия о книге в Германии уже давно началась и протекала не менее бурно, чем в США. Никогда до этого случая и никогда после руководство издательства Piper не пыталось так активно вмешиваться в выбор рецензентов во влиятельных СМИ.

Таким образом и отдали предпочтение Гюнтеру Гаусу, который уже три года работал в редакции газеты Süddeutsche Zeitung и был там на хорошем счету. Особое внимание к нему привлекла серия интервью, которую он выпустил на телевидении. В издательстве Piper сделали ставку на разговор с молодым журналистом, чтобы общественность избавилась от предубеждения по отношению к Арендт и ее книге. Гаус встретил гостью в студии хорошо подготовленным, чему способствовал не только совместный обед накануне, где также присутствовала его жена Эрика Гаус, но и знакомство с предшествующими интервью Арендт, из которых планировалось сделать книгу.

Серия интервью Гауса “О персоне” (Zur Person) на телеканале ZDF (Zweites Deutsches Fernsehen) пользовалась большой популярностью начиная с первого выпуска 10 апреля 1963 года, когда гостем журналиста стал вице-канцлер и министр экономики, член партии “Христианско-демократический союз” Людвиг Эрхард, не в последнюю очередь благодаря великолепной подготовке интервьюера и точности ведения беседы. Во время интервью длительностью до восьмидесяти минут Гаус тонко подводил собеседников к высказываниям на личные и принципиально важные для них темы, не становясь при этом бестактным и создавая у гостей впечатление, что у них есть возможность изложить свою версию. Гаус слушал очень внимательно и, учтиво задавая направление, настойчиво возвращался к темам и обстоятельствам, которые его собеседники упоминали лишь походя или считали малозначительными.

Как и другие гости Гауса, Арендт позволила во время семидесятиминутной беседы увидеть те стороны ее жизни и мышления, которые до той поры были скрыты от общественности. Во всяком случае, она осталась довольна письменным вариантом разговора[360], составленным Гаусом и его командой. Она не сказала ничего такого, что не хотела говорить, сообщила она позже очень ценимому ею интервьюеру. Правда, она сочла, что вышла “отвратительно” на фотографии, опубликованной вместе с записью беседы, впрочем, и “господа” выглядели ничуть не лучше[361].

Интервью показали в эфире ZDF через шесть недель после записи, и в этот день, 28 октября, Гаус написал Арендт письмо, в котором назвал их разговор образцовым. Именно так он всегда и представлял себе интервью[362]. Арендт, в свою очередь, заверила Гауса, что он задавал “действительно очень умные вопросы”, а главное, создал “атмосферу”, в которой она “чувствовала себя комфортно”[363]. Одним словом, успех – это прежде всего его заслуга. При этом для нее навсегда осталось загадкой, почему ее выступление на телевидении, а потом и публикация текста интервью в прессе неизменно расценивались ее друзьями и знакомыми как значительное событие.

Возможно, связанный с этим интервью успех и ее известность оказались Арендт непонятны из‐за характера последовавшего отклика, принявшего форму самой настоящей волны восхищения: хвалили не то, что она сказала, а то, как она это сказала. Даже Ясперс, которого Арендт знала с 1926 года и которому она еще до поездки в Германию написала о неприятии медийной “пустой болтовни”[364], не смог удержаться от восторга по поводу ее саморепрезентации:

Твой портрет удался. Он просто покоряет. Каждый, кто увидит эту беседу и увидит Тебя, не сможет устоять. Даже Твои враги, если и попытаются – безуспешно – найти в нем новые аргументы против Тебя, будут глубоко поражены. Кому еще свойственна такая непредубежденность, которую являешь Ты? Твоя непосредственность, мелкие нюансы и неожиданные наблюдения – никто не посмеет сказать, что Ты была неискренней. Кто еще, кроме Тебя, сегодня мог бы с такой уверенностью положиться на самого себя! […] Где бы Ты ни выступала, слушатели не могут устоять перед убедительностью Твоих аргументов и Твоей речи[365].

Разве здесь и в других аналогичных описаниях и характеристиках не высказывается то, что в Süddeutsche Zeitung уже в 1958 году было выражено одним словом, предвещавшим особое, блестящее положение в обществе: то, что Арендт – “звезда”? Которая выделяется среди других и заслуживает почитания? Ясно рассуждающая, независимая, серьезная мыслительница, за процессом мышления которой можно наблюдать, – так ее описывали после интервью. Ясперс восхищается “убедительностью” ее аргументов и ее речи, а не просто ее аргументами и речью. Тезисы Арендт никто не знал лучше и не поддерживал сильнее, чем старый гейдельбергский учитель. Он работал над “книгой о Ханне”[366], которая была полностью посвящена Арендт как образцу “независимого мышления”[367].

В разговоре с Гюнтером Гаусом Арендт предстала перед миром столь же решительной и свободной, как прежде в своей работе. Она дала понять – по крайней мере, некоторыми намеками – значение ее жизни как личной предпосылки для возникновения ее объективно действительных взглядов.

Этот образ или имидж был дополнительно закреплен тем, что Гюнтер Гаус в 1965 году в Марле получил сразу две премии Адольфа Гримме. После телеинтервью и публикации расшифровки беседы, сильно стилизованной и не слишком точной в деталях, Арендт окончательно стала для СМИ “звездой”, по крайней мере в той стране, которую немецкая еврейка покинула в 1933 году, опасаясь за свою жизнь.

Спор по поводу репортажа об Эйхмане в Германии утих. Еще до публикации книги Арендт вышел сборник статей, содержащий резкую критику произведения и автора, но он не возымел никакого действия. И даже хлесткая, многократно опубликованная работа историка Голо Манна, которого СМИ также ценили за ясно выраженную позицию и быстроту реакции, не оказала негативного влияния[368]. Эта критика стала причиной разрыва отношений Ясперса с учеником, а Арендт могла бы, но не захотела рассуждать о том, что она вместе с Манном была в одном списке спасенных, который Вариан Фрай составил в Марселе в 1941 году.

Что осталось, так это образ. В разговоре с Гаусом Арендт могла сколько угодно утверждать, что ее не интересует “воздействие” (Wirkung), однако ее герменевтически непростые высказывания, такие как “я должна понять” (ich muss verstehen) или “я хочу понять” (ich will verstehen), впоследствии преподносили как героические и таким образом опошляли и, особо не задумываясь, использовали для обозначения как начального, так и конечного пункта ее мыслительных усилий. Разумеется, Арендт понимала, что опасность упрощения существует, ведь она уже с начала тридцатых годов имела опыт журналистской работы для газет, журналов и радио. Но Арендт и Гаус пошли на этот риск сознательно: тот, кто ее слушал, мог ее и прочитать, мог проверить, насколько сказанное совпадает с написанным в ее книгах и статьях. Она подробно рассказала о годах в Париже, которые обычно обходили вниманием; она говорила о политике и отходе от философии не только потому, что это было важным решением для нее лично, но и потому, что нахождение в рамках философии было бы решением абсолютным, а в ее случае оно стало бы еще и решением против еврейской истории в ХХ веке и против ее чувства ответственности перед этой историей. Она так говорила о Кёнигсберге и укорененном в нем прошлом, что становилось ясно – в особенности для тех, кто в западной Германии публично горевал об утрате родины, – что она не просто потеряла свой город, подруг и друзей, но и вынуждена теперь заново отыскать свое происхождение.

Вся беседа была публичным толкованием современности и книги об Эйхмане, неизменно на фоне жизненного опыта Арендт. Она объясняла свой текст, исходя из прожитой ею жизни и размышлений о ней. При этом она полностью осознавала и происходящее в это время изменение структуры публичности, и необходимость его учитывать, о чем размышляла в разговоре с Гаусом. Только вот те, кто читал интервью, этого не заметили вплоть до сегодняшнего дня. Она добавила, что понимание себя возможно с оговоркой: “не следует самому себе заглядывать в карты”. Ни одна из многочисленных расшифровок интервью не содержит ремарки про отказ от возможности полного самотолкования[369]. Видимо, такой отказ не соответствовал создаваемому образу Арендт[370].

Что такого могло быть в этих “картах”, в которые она решила не заглядывать, по крайней мере публично, сидя напротив Гюнтера Гауса под прицелом телекамер?

Разумеется, Арендт не говорила о внутренних мотивах, о том, что она сейчас чувствует. Она не приняла ни одну из сторон, не противопоставила свой опыт опыту немцев, которые не были солдатами или членами НСДАП, то есть в понимании Арендт не несли ответственности за преступления, совершенные в 1933–1945 годах. Скорее она создала вместе с Гаусом атмосферу, в которой сказанное не осталось историей отдельного человека. Его можно было распространить на других в смысле совместной рефлексии о прожитом времени – с радикально разных точек зрения. Арендт уберегла обе стороны от того, чтобы “вывалить всё”, потому что это убило бы любую возможность говорить об опыте и таким образом принести его в мир. Публичность и политика существовали для Арендт только вместе – здесь она смогла опробовать тезис на своем родном языке, на том, что “осталось”, если использовать знаменитую фразу из интервью.

Когда она заговаривает о “фабричном производстве трупов” европейских евреев, она единственный раз останавливается – “мне нет необходимости дальше распространяться”. Об этом можно не говорить, потому что никому и никогда от этого не уйти. В этот момент Арендт откладывает карты в сторону и больше в них не заглядывает. Она, так сказать, возвращается обратно в телевизор и ведет себя и Гауса в реальность, в которой она владеет возможностями и границами сказанного. Разговор останавливается на краю пропасти.

Разговор между Ханной Арендт и Гюнтером Гаусом уже давно стал культовым. Современники сразу же поняли значение передачи “О персоне: Ханна Арендт. Разговор месяца”, которая транслировалась в записи поздно вечером 28 октября. Уже до конца года вышел первый изданный Гаусом сборник избранных интервью в переработанном и сокращенном варианте, среди которых была и беседа с Арендт. Канал ZDF получил в январе 1965 года за эту передачу престижную премию Адольфа Гримме за 1964 год в серебре (Adolf-Grimme-Preis 1964 mit Silber) и Особую премию прессы (Besondere Anerkennung der Pressejury). А 18 июня 1965 года на Международном телевизионном конкурсе в Берлине с чрезвычайной торжественностью и в присутствии большого числа именитых гостей в Зале конгрессов был представлен первый выпуск “Публикаций ZDF” (Schriftenreihe des Zweiten Deutschen Fernsehens), и в этот выпуск снова включили беседу Арендт и Гауса и два кадра с Арендт из записи интервью. Более того, в конце длинного вечера после трех приветственных слов и одной ученой речи приглашенным гостям показали все 72 минуты и 13 секунд беседы. Арендт собиралась приехать на это мероприятие. Город Берлин пригласил ее в качестве почетного гостя, была запланирована встреча со студентами с участием ZDF, однако Арендт не удалось выкроить время.

И это было только начало: в газетах, журналах и научных статьях беседа Гауса и Арендт цитировалась словно один из ее трудов и источник откровений. Высказывание Арендт о родном языке как о том, что осталось, часто использовавшееся в качестве заголовка для печатных версий интервью, быстро приобрело статус крылатого выражения. Для читателей ее трудов не стало новостью, что для нее было очень значимо писать на своем родном, немецком, языке, но важно было другое. Событием стала уже сама возможность видеть Арендт, курящую грацию в костюме от “Блейле”[371], виртуозно жонглирующую сигаретой, уроженку Германии и спасшуюся от Катастрофы еврейку, которая жила в большом далеком Нью-Йорке, и не просто жила, а процветала, писала там свои умные книги, которые привели ее даже на телевидение. Эта женщина, первая из женщин, приглашенных на эту передачу, сама была событием. Арендт играла с Гаусом, а ему, в свою очередь, удалось подвести ее к границе сокровенного так, что она всегда могла вернуться обратно, не теряя ни на секунду контроля над своим рассказом. Она свидетельствовала за других свидетелей, была одновременно и в сегодняшнем дне, и в воспоминаниях, владела своей историей и историей своего народа настолько хорошо, что могла приблизить немцев, с которыми делила родной язык, к самому краю вырытой ими непреодолимой бездны, и одновременно ввести их в вынужденное сообщество воспоминаний. Ведь уничтожение европейских евреев – здесь Арендт называет его “фабричным производством трупов” – было для нее однозначно тем событием, с которым “мы все никогда не справимся”. Ей не нужно было подтверждать свою мысль при помощи искусственно образованного понятия “сингулярность”; ее выражение “не справимся”, к которому она привела своих собеседников, не могло означать ничего, кроме исключительности. Только мало кто это в Германии заметил. Гаус был одним из тех, кто ее понял. Те, кто поумнее, даже не касались этой темы, если хотели себя защитить, потому как самое позднее после этой передачи всем стало ясно, что у Арендт на этот счет имеется совершенно четкое мнение. Мартин Хайдеггер тоже предпочел промолчать.

Почти все комментаторы указывали, что можно было наблюдать за настоящим обменом мыслями, хвалили обращение Арендт с ее личной и с “немецко-еврейской историей”. Один журналист впоследствии даже заявил, что если уж возносить Гауса и его цикл интервью до ранга легенды, то эту дерзость можно оправдать одной лишь беседой с мыслительницей Ханной Арендт.

О внезапной кончине Арендт, случившейся вследствие инфаркта 4 декабря 1975 года в Нью-Йорке, в немецких новостях сообщили на следующий день. Вскоре в память об Арендт на ZDF вышла часовая версия интервью, а в пятую годовщину смерти в 1980 году запись показали еще раз. Затем она оказалась в архиве, а ее печатные версии продолжали неизменно пользоваться спросом.

А потом Ханну Арендт открыли заново, причем во всем мире. В 2005 году интервью вышло на DVD и постепенно превратилось в один из главных ключей к интеллектуальной биографии Арендт. Беседа выиграла от технических новшеств, и уже на протяжении многих лет вплоть до сегодняшнего дня она есть в интернете в различных вариантах с миллионными просмотрами. Поэтому неудивительно, что из примерно 400 тысяч бобин пленки, на которых записаны около 300 тысяч часов выпущенных в эфир передач, руководство ZDF выбрало в том числе и цикл Гауса “О персоне”, когда было решено разместить онлайн значительную часть архива. Тридцатого июня 2022 года в вечернем обзоре новостей heute-journal наследие ZDF в Сети активно рекламировали под слоганом “В цифре навсегда” (Forever digital).

Здесь будет уместно вернуться к началу истории Арендт в качестве медийной интеллектуалки.