Несколько послевоенных лет Ханна Арендт выступала, если можно так сказать, в роли двуликого Януса. Хотя начало ее новой деятельности выглядело не слишком обнадеживающим. “Не думаю, что в ближайшие два года сможем включить эту книгу в нашу программу” – такой краткий ответ дал Залман Шокен, к тому времени уже легендарный издатель, известный своей прямотой и резкостью, в письме от 28 марта 1926 года из Иерусалима своему сыну Теодору (Теду), который как раз занимался основанием в Нью-Йорке издательства Schocken Books Incorporation, по поводу проекта, значившегося в списке планируемых к публикации книг под номером 98: “Ханна Арендт. – Рахель. Биография”. Однако этим дело не закончилось. Всего лишь несколько месяцев спустя Арендт уже работала редактором в издательстве Шокена. Как это стало возможным? Арендт была достаточно хороша, а ее книга нет? А может быть, такая смена курса была связана с тем, что в 1945 году вышло ее эссе о Кафке, а в издательстве как раз планировался крупный проект – публикация произведений пражского автора? Хотя в архивах сохранилось очень много документов, касающихся Арендт, причины ее приема на работу в издательство Шокена выяснить не удалось[340]. Но как бы там ни было, после нескольких встреч весной было решено: Арендт, и только Арендт должна открыть американцам Кафку.
Арендт взялась за работу, как и всегда, с большим энтузиазмом. Она разрабатывала программы издательства для первых двух лет, вела переговоры с друзьями и знакомыми о рукописях, хранящихся в ящиках их письменных столов, и об архивах, в которых, возможно, содержался подходящий материал, планировала и на отдаленное будущее и всеми силами старалась придать издательству собственное лицо. При этом с самого начала было очевидно, что ей не избежать споров с ее коллегой Нахумом Глатцером, иудаистом и философом религии: их взгляды на то, насколько “еврейским” должно стать издательство и какие книги и серии будут для него определяющими, весьма различались.
Например, в 1946 году Арендт представила подробный план одной серии, который в издательстве наверняка был воспринят неоднозначно. Речь шла о возрождении легендарной “Библиотеки издательства Шокена” (Bücherei des Schocken Verlags), издания которой в тридцатых годах в обязательном порядке присутствовали в библиотеке каждой еврейской семьи. Эта серия началась в ноябре 1933 года книгой “Утешение Израиля. Из книги пророка Исайи, главы 40–55. На иврите и в немецком переводе Мартина Бубера и Франца Розенцвейга”[341] и закончилась в начале 1939 года томом за номером 92 – “Герман Коген. Письма. Составители и издатели Берта и Бруно Штраусы”[342].
Таким образом Арендт оказалась в уже знакомой ей ситуации: с одной стороны, она анализировала недолгую традицию очень сложного, как она всегда подчеркивала, феномена современного немецкого еврейства и осмысляла конец его существования, а с другой – отыскивала в нем элементы, которые могли бы пригодиться при анализе современности. “Библиотека Шокена” была и частью ее жизни: здесь она и опиралась на свой опыт, и прорабатывала его.
Планы у Арендт были грандиозными. В полном соответствии с политикой издательства она собиралась публиковать “рассказы, работы по религии и истории, воспоминания, «достопримечательный» фольклор и, наконец, труды еврейских еретиков и отступников, а также книги о них”. Начать планировалось весной 1947 года сразу выпуском пяти томов, а потом каждый месяц издавать по одной книге, причем новая “Библиотека” должна была включать в себя как переводы немецких изданий, вышедших до 1939 года, так и оригинальные публикации. Арендт хотела запустить серию книгой Шолома-Алейхема “Мальчик Мотл”, в которую вошли написанные в 1907–1915 годах и показанные глазами ребенка истории об эмиграции и жизни в США. Еще планировалась “Пасхальная Агада”, которую Глатцер к тому моменту уже почти закончил, а затем самый важный для Арендт проект – речь, с которой в июле 1940 года выступил журналист, библиотекарь и сионистский активист Берл Кацнельсон перед так называемыми вождями Молодежной алии и которая в свое время произвела большое впечатление. Это был своего рода манифест; отрывки из него опубликовали в 1945 году, уже после смерти автора. Чтобы добиться включения этой речи в программу издательства, Арендт заручилась поддержкой Гершома Шолема, поскольку тот имел влияние на Шокена и хорошо знал Кацнельсона. Арендт привела и свои аргументы: выпустив эту книгу, издательство продемонстрирует тесную связь с Палестиной, почтит память великого человека, одного из самых значимых сионистских рабочих вождей, и, наконец, поспособствует росту интереса молодежи к сионистским идеям.
Среди первых пяти книг планировалось выпустить также исследование об истории евреев в Йемене, которое предполагалось заказать именитому ориенталисту Шломо Дов (Фрицу) Гойтейну, и отрывки из автобиографии Соломона Маймона, пожалуй, самого важного критика Канта в XVIII веке и к тому же независимого еврейского мыслителя-еретика.
Для дальнейших выпусков были запланированы книги, которые пользовались популярностью в немецкой версии: исследование Ицхака Фрица Бера “Галут” и книга о маккавеях Элиаса Бикермана. Гойтейн, Бер и Бикерман, наряду с Шолемом, каждый по‐своему развивали иудаику – “науку о еврействе” (Wissenschaft des Judentums). Без этой своеобразной формы исследования еврейской традиции и еврейской современности были бы невозможны рассуждения Арендт об эпохе эмансипации евреев и об антисемитизме. Будучи самостоятельной отраслью филологии, философии, социологии и, прежде всего, способом саморефлексии, понимавшимся как подчеркнуто еврейский, “наука о еврействе” во всем многообразии ее форм на протяжении минимум пяти поколений стала олицетворением исключительно сложного феномена – немецкого еврейства.
Арендт включила в свой проект еще много интересных изданий, например, книгу американского еврея, дипломата Мордехая Мануэля Ноаха, который играл важную роль в политических дискуссиях 1830‐х и 1840‐х годов. Здесь впервые проявляется неподдельный интерес Арендт к этому переломному моменту истории, который будет занимать ее до конца жизни и ярко проявится в книге “О революции” (англ. 1963 / нем. 1965).
В конце этого самого первого из многочисленных “предложений”, сделанных Шокену-старшему, Арендт указала и на Кафку. Она не хотела ставить его в программу уже в первый год, а намеревалась придать ему особый статус, посвятив пражскому автору целый ряд публикаций. Когда читаешь рассуждения Арендт того периода, кажется, что имеешь дело со “старым”, опытным редактором, который в жизни ничем другим не занимался. Арендт не позволяла сбить себя с пути. То, что Шокен отклонил ее собственную книгу, что многие из ее предложений не были приняты – Шолом-Алейхем был отвергнут однозначно, Кацнельсон тоже не прошел, “Галут” Бера переводить не планировалось, – ее не задевало. Она понимала, какой ей здесь предоставился шанс для воплощения своих убеждений в жизнь.
Еще один пример ее духовной открытости и хорошего знакомства с интеллектуальной средой представляет составленный летом 1947 года доклад о ее “попытках вербовки”. Из отчета видно, что она наладила контакт со вдовой и окружением Адольфа Око, который в первые годы после ее прибытия в Америку предоставлял ей возможность публиковаться. Сало Барон разрешил ей использовать свой список контактов и принял приглашение в “круг друзей” издательства. Пауля Тиллиха она собиралась привлечь в качестве эксперта, чтобы надолго обеспечить близость к Шокену. К тому же он предлагал перевести бестселлер диалогической философии Бубера “Я и Ты” и издать его с предисловием Хельмута Ричарда Нибура, теолога из Йельского университета.
Сохранился список книг, которые были в работе у Арендт и ее коллег. Практически с самого начала Арендт взяла на себя не только редакторские, но и организаторские функции. Отказы Шокена не мешали ей повторно включать отклоненные книги в списки, чтобы показать, насколько они ей важны и насколько “жадными” до этих уже знакомых или новых книг она считала читателей. Уже упоминавшееся эссе “Гетто и евреи в Риме” историка Фердинанда Грегоровиуса было взято из первой “Библиотеки Шокена” и, судя по всему, особенно продвигалось Арендт. Еще важнее для нее было издание еврейских трудов Лазара Бернара, которое вышло в 1948 году с предисловием и примечаниями Арендт и стало, наряду с изданием произведений Кафки, ее личным триумфом в период работы в издательстве.
Арендт приложила руку к еще одному важному проекту – “Еврейскому альманаху” (Jewish Reader)[343]. Этот том, изданный Нахумом Глатцером, был наряду с возобновлением “Библиотеки Шокена” самым тесным образом связан с немецкой историей издательства. Его предшественник – альманах под названием “Предназначение и судьба” (Sendung und Schicksal) 1931 года[344] – был, за исключением сочинений Шмуэля Агнона, единственной книгой из опубликованных в издательстве Шокена до 1933 года, которую включили в новую программу. Немецкий альманах подготовили Нахум Глатцер и литературовед Людвиг Штраус, зять Мартина Бубера. Этот сборник был ориентирован в равной мере на евреев и неевреев, специалистов и интересующихся обывателей. После Катастрофы все стороны наконец признали, что должна существовать книга-посредник, к которой мог бы обратиться любой еврей или нееврей, интересующийся “своим” или “чужим” еврейством.
Арендт представила трехстраничный набросок рекламной кампании, точнее – проект компоновки альманаха: что следует в него включить, а что нет, каких читателей и каким образом он сможет “зацепить”. И в этом случае важны не конкретные детали, а спокойная уверенность, с которой она занималась подобными вопросами. Арендт в этом кругу не просто уважали, она была равной среди равных. Ее не волновало, что Залман Шокен, которого и она, и другие называли то Бисмарком, то Наполеоном, то “издателем, не желающим издавать”, больше к ней не обращался, не искал с ней контакта. Она была способна видеть позиции и различия. И ее не задело, когда Глатцер при переиздании “Еврейского альманаха” стер некоторые “следы” Арендт и добавил свои. При работе над “Еврейским альманахом”, равно как и над другими проектами у Шокена, ее окрыляла мысль, которую она намеревалась высказать в создававшейся в то время книге об антисемитизме, империализме и тоталитаризме: подобные тексты – инструкция к “самотолкованию” (так она сформулировала свою идею в проекте “Альманаха”). Этот альманах – панорама традиций, различимая лишь сквозь разбитый Катастрофой объектив современности и открывающая в преломлениях и неожиданных ракурсах взгляд на прошлое. Толкования этого прошлого, которые выявили ошибки самопонимания предшествующих поколений, а ныне стали доходить до высокомерного самозабвения, когда считается, что возможность быть евреем нужно приобретать заново, следует понимать с точки зрения ответственности по отношению к произошедшему. С герменевтической ситуацией, в которой тогда находилось еврейское существование, можно было ознакомиться в литературе, философии и всех прочих формах духовной и социальной деятельности. Но в эту традицию и в ее старые рамки больше нельзя было войти просто так, она была буквальным образом разрушена где‐то между случайным временем и желанной вечностью (отсюда и название альманаха – “Время и вечность” (In Time and Eternity)). Прошлое можно было только воссоздать, но и эта реконструкция была в первую очередь необходима как основа для нового. Каким образом это осуществлялось, полностью зависело от того, как было пережито разрушение старого.
Уже в конце 1946 года Тед Шокен сообщал отцу в первом докладе об экономическом и кадровом развитии издательства, что Арендт очень много работает, не ограничиваясь собственными проектами, и хочет непременно остаться в издательстве, хотя ей поступают различные предложения, при этом она продолжает работу над книгой об империализме, уже готовой на две трети, и ведет занятия в Бруклинском колледже, от которых она планирует отказаться. Хорошо зная своего отца, Тед дополнительно отметил (и Залмон выделил этот пассаж красным), что работа над проектами книг дает Арендт ощущение самостоятельности и спасает ее от чувства, что ее “сжирают” рутинные проблемы редактуры.
Арендт не только опубликовала двухтомник избранных дневников Кафки, но и подготовила книгу до той поры малоизвестных парабол автора. Однако с другими проектами ей повезло меньше. Настоящая драма развернулась вокруг Вальтера Беньямина. Том избранных сочинений Беньямина, в котором она хотела опубликовать посвященные ему тексты Гершома Шолема и Бертольда Брехта, так и не вышел даже спустя годы томительного ожидания. Идея издания “избранных эссе” была не просто дружеским жестом по отношению к Беньямину. Сборник мог бы стать еще одним важным подтверждением близости Арендт к Шолему, того факта, что оба работали в “одной шахте” (Арнольд Мецгер). Публикаций текстов Вальтера Беньямина на тот момент практически не существовало, за исключением напечатанного на гектографе тома воспоминаний 1942 года, в котором содержался один из вариантов тезисов “О понятии истории” (Über den Begriff der Geschichte)[345]. Том этот, выпущенный “врагами” Арендт, Теодором Адорно и Максом Хоркхаймером, остался незамеченным, если не считать упоминания в еженедельнике Aufbau. Да еще в журнале Сартра Les temps modernes в 1947 году вышел перевод этих тезисов, выполненный Пьером Миссаком. Запланированная Арендт книга привлекла бы внимание к автору, который в тот момент жил только в памяти друзей.
У Арендт были на Беньямина большие планы. По ее задумке, Шолем и Брехт должны были написать введение и послесловие. Таким образом, в издании были бы представлены не только два важных фактора, повлиявших на жизнь Беньямина, но и два подхода к толкованию его личности и его трудов. “Философ” вступил бы тут в непримиримый спор с “марксистом”. Однако оба, и Шолем и Брехт, сообщили Арендт, что пока не в состоянии рассуждать о Беньямине или потерпели неудачу, пытаясь записать свои размышления о нем, и это говорит о многом.
Небольшой томик с сочинениями Беньямина о проблемах перевода – хорошо знакомых Арендт по будням в издательстве – в Иерусалиме также отклонили. Предложение скомбинировать Беньямина, Германа Броха, с которым Арендт связалась по этому поводу, и эссе Франца Розенцвейга о Лютере, написанное в связи с “переводом Писания на немецкий язык”, также не убедило издателя. Может быть, как Арендт упоминала во многих аналогичных ситуациях, это сочетание показалось ему недостаточно “еврейским”? Или Шокен уже пресытился Розенцвейгом, тесно связанным в его понимании с Бубером, которого он по‐разному оценивал в разные периоды, и не всегда высоко?
Работа в издательстве Шокена была для Арендт очень важной частью процесса понимания. Это призван продемонстрировать следующий эпизод, имевший место в 1948 году. В середине декабря Залман Шокен получил от своего сына Теодора двухстраничный текст, в котором содержался план книги под названием “Америка: мечта и кошмар” (America – Dream and Nightmare). Изначально идея книги принадлежала журналисту Эллиоту Э. Коэну, одному из издателей The Menorah Journal, который в 1945 году стал сооснователем журнала Commentary и руководил им вплоть до самоубийства в 1959 году. Коэн, либерал до мозга костей, планировал напечатать в этом сборнике отзывы европейских эмигрантов об Америке; образы страны, по его предположению, располагались бы на шкале от мечты до кошмара. В связи с большой занятостью Эллиота проект не был осуществлен, и в мае 1948 года Теодор Шокен обратился к Арендт, которая казалась ему идеальным составителем для этого сборника. Арендт тут же воодушевилась этой идеей и была готова написать запланированное обширное введение. Однако сначала с ней заключили договор только на сбор материала, а вопрос об авторстве введения оставили открытым, причем материал должен был перейти в собственность Шокена. Претендовать на написание введения Арендт могла бы лишь в том в случае, если бы публикацию сборника окончательно одобрили. Но дело так ничем и не закончилось. Арендт собрала – на сегодняшний день утраченный – материал и, получив от Шокена 1375 долларов, потребовала еще 2000 за введение. Эту сумму Шокен платить не хотел – он якобы “не может” заплатить и Арендт “сама об этом знает”.
Так и закончилась эта история. Не только история этого проекта, не только работа Арендт редактором, но и в целом сотрудничество с Шокеном. По крайней мере, на первый взгляд. Подобных кружных путей, которые порой длились очень долго, а не как в случае с Шокеном шесть лет, в жизни Арендт было предостаточно. Появлялись планы, рождались идеи, она садилась к пишущей машинке, и вот уже готов текст в три, четыре или более страниц, продуманный, логично выстроенный, блещущий умом, ни на какой другой не похожий, а видимого результата – ноль. Но Арендт была терпелива, она знала, что любая однажды обдуманная идея дождется своего часа. И это убеждение редко ее обманывало. Возможность осуществить последний проект – осветить отношение европейцев к Америке на оси “мечта – кошмар” – представилась в 1954 году: 28 января Арендт в качестве приглашенного профессора Принстонского университета прочитала на эту тему короткий, полный неожиданных наблюдений доклад. Легкий этюд с искусно подобранными цитатами из Токвиля. И ни в одной из фраз доклада не было заметно, что за его легкостью скрывался многомесячный труд. Теодор Шокен был прав: Арендт всегда “очень много работала”.
О Германе Брохе, с которым Арендт поддерживала контакт с мая 1946 года вплоть до его смерти в мае 1951 года, вела дискуссии, состояла в плодотворной переписке, в том числе и о правах человека, и пребывала в живой среде на стыке литературы, философии и истории, писать ей было сложнее. Потому что и сам Брох использовал различные регистры, отвечая на вызовы времени. В рецензии на “Смерть Вергилия”[346] и в эссе “Герман Брох и современный роман”[347] Арендт отмечает присущее его творчеству точно просчитанное колебание между “уже не и еще не, еще не и уже да” при инсценировке смерти как действия. В этот момент величайшего бессилия нет места сожалениям о потере жизни или патетическому восприятию смерти как последней цели жизни. Брох фиксирует умирание как таковое и таким образом возвращает людям власть над их кончиной.
Литература отдаляется здесь от философии и становится таким образом в значительной мере ответственной за человеческие действия в политическом и этическом плане. Она показывает то, что еще не охвачено философией. В большом тексте, написанном в качестве введения для томов эссеистики собрания сочинений Броха, в котором Арендт воздвигает памятник умершему автору[348], эта мысль не просто повторяется и подтверждается все снова и снова. Арендт воссоздает образ мыслителя, который в человеке, уполномочившем себя утвердиться в умирании, видит лишь первый шаг к плюралистическому мышлению – у Броха оно связано с философией дела и несокрушимой способностью человека быть “современным”, то есть экспериментирующим и свободным. Арендт полагает, что может распознать здесь плюралистическое мышление; такого рода мыслимая человечность возможна лишь при гарантиях со стороны других. Брох, таким образом, в отличие от Цвейга и остальных, не является типом, образцом. Для Арендт он становится символом достижения синтеза, который сам создавал типы. Литература и философия переплетаются друг с другом, оказываются связанными между собой средствами познания как в романе, так и в жизни, и это образует переход во всеобщее. Арендт хорошо запомнит это промежуточное состояние между “уже не и еще не” и положит его в основу своей философии истории.