К 1930‐м годам Париж уже давно стал городом моды, то есть сезонных товаров, в том числе и в литературе. При этом здесь все еще задавало тон совсем другое поколение, например Андре Жид; и Поль Валери и Поль Клодель тоже были еще живы. Читала ли Арендт восходящих звезд? Возможно, и даже очень вероятно. Но какое место занимала она сама в этой давно сложившейся среде? В Париже ее ждали важные открытия: например, она познакомилась с творчеством Шарля Пеги, который погиб в 1914 году, в самом начале Первой мировой войны, в возрасте сорока одного года. Верующий католик Пеги написал эссе о Бернаре Лазаре, которое произвело на Арендт сильное впечатление. Этот текст она позже использует в качестве предисловия к составленному ею сборнику избранных произведений французского сиониста[336].

Знакомству Арендт с творчеством Пеги, возможно, поспособствовал Вальтер Беньямин. Он не только планировал в 1919–1920 годах издать сборник эссе Пеги и упоминал этого автора в письме к Гершому Шолему (Арендт потом процитирует это письмо в эссе о Беньямине), Пеги был для него объектом анализа. Если бы Арендт спросила своего друга Беньямина о французской литературе, он бы, вероятно, вручил ей свое недавно изданное эссе “Общественное положение современных французских писателей”[337], в котором значительное внимание уделялось Пеги, а также определялось место Луи-Фердинанда Селина в современной литературе. А если бы и этого оказалось недостаточно, Беньямин наверняка указал бы на свой трехчастный текст 1929 года, опубликованный в еженедельнике Die literarische Welt, который вполне мог стать путеводителем по французской литературе, – “Сюрреализм. Моментальный снимок нынешней европейской интеллигенции”[338]. Беньямин, очень хорошо разбиравшийся в этих вопросах, разумеется, знал обо всех важных явлениях во французской духовной жизни, о том, что еще предстоит открыть, а на что не стоит обращать внимания.

Среди тех, кто должен был заинтересовать Арендт, наверняка был уже упомянутый выше Селин. Роман “Путешествие на край ночи” 1932 года привлек к нему большое внимание, а после “Смерти в кредит”, вышедшей через четыре года, признание стало повсеместным. Нина Гурфинкель, с которой Арендт была знакома, также обратила внимание на нового автора и вписала его книги в контекст современных дебатов[339]. В тридцатые годы Селин проделал путь, который находившейся тогда в парижской эмиграции Арендт должен был показаться знакомым: очень сильный автор, неудержимый как интеллектуально, так и стилистически, бросил вызов традиционалистам и перешагнул границы буржуазного самострахования, выведя на первый план “люмпен-пролетариат” (Беньямин) и сделав его субъектом историй, рассказанных абсолютно по‐новому. В 1938 году Арендт приобрела второй из антисемитских памфлетов Селина “Школа трупов” (L’école des cadavres). Скорее всего, она следила за дискуссией, которая развернулась по поводу этого текста в тех французских кругах, где она вращалась. Кроме того, она выписывала газету Jüdische Weltrundschau, ставшую наследницей запрещенной после ноябрьских погромов 1938 года Jüdische Rundschau. В марте 1939 года Weltrundschau посвятила две обстоятельные статьи политическому антисемитизму во Франции, который, как пишет автор “К.”, оформляется там в литературные формы, например у Селина. Скорее всего, Арендт слышала, что в какой‐то момент памфлеты Селина запретили, так как они достигли огромных тиражей. (Кстати, по этому поводу одержимые уничтожением евреев антисемиты из еженедельника Der Stürmer, не гнушавшиеся порнографии, опубликовали подробную статью.) Селин стал для Арендт “показательным случаем”.

Тип, характерный пример – Арендт использует обобщение и доказывает правомочность такого подхода изобретательным анализом. Порой это не слишком оправдано, так как увеличивает риск превращения текста в карикатуру. Но в то же время этот прием – упрощение содержания ради обобщения – всего лишь определенный способ работы с материалом. Например, в написанном в сороковые годы, то есть уже в США, эссе о “Вчерашнем мире” Стефана Цвейга автобиография предстает идеальным справочником, поставляющим сведения о жизни ассимилированного еврейства, которое никогда не умело думать политически и даже с наступлением катастрофы всего лишь приходит в ужас и пытается спрятать в безопасном месте свой канон, свои ценности, свои рафинированные традиции.