И как если бы всего этого было недостаточно – этой постепенной проработки истории “расового империализма”, которая, разделенная на три части, известна нам в форме “Истоков тоталитаризма”, – Арендт занималась еще одним большим делом, которое также было с ней на протяжении всей ее жизни:

В настоящий момент я занята созданием новой еврейской группы на базе Aufbau[279]. Что из этого получится и получится ли вообще, пока не знаю. Я хочу попытаться в этой группе заново заложить основы еврейской политики. Если из этого что‐то получится, будем издавать протоколы, и я буду их Вам присылать[280].

Этот проект лишь на первый взгляд кажется излишне самонадеянным: не только Арендт размышляла о том, какое политическое будущее – ввиду длящихся военных успехов национал-социалистической Германии – возможно для европейских евреев.

С конца октября 1941 года по апрель 1945 года Арендт была автором колонки в упомянутом в цитате еженедельнике Aufbau, который с 1939 года благодаря Манфреду Георгу стал важным органом для немецкоязычной эмиграции, и не только для нее. Первоначально издание публиковалось раз в две недели, но, обретя популярность, стало выходить еженедельно. Здесь Арендт могла комментировать актуальные события, касающиеся евреев, и выносить свою позицию на суд широкой публики[281]. Заработок, по ее признанию, был скромным, однако благодаря регулярности выхода колонки и откликам читателей Арендт постепенно приобретала авторитет и, как следствие, значительную свободу в выборе тем для статей. Через Георга она познакомилась с уроженцем Лейпцига Йозефом Майером, который уже в США защитил диссертацию о гегелевской критике Канта. С ним и с другими соратниками она основала Младоеврейскую группу (Jungjüdische Gruppe)[282], которую Арендт и Майер представили 20 февраля 1942 года в программной статье в Aufbau. Оба видели у “всех серьезно заинтересованных в еврействе людях” “потребность” обсуждать положение евреев и будущую еврейскую политику. В статье, в частности, говорилось (в полном согласии с позднейшими размышлениями Арендт в “Истоках”):

Существует опасность, что вместе с идеологиями XIX века канут в Лету и основополагающие начала еврейской политики. Одним из следствий этого кризиса является бюрократическое окостенение всех больших организаций. Только в малых группах можно попытаться дать новое толкование основ еврейского национального движения и его необходимого развития в русле реальной политики.

Разумеется, те евреи, которые не желают, чтобы еврейский народ продолжал существовать, и пытаются избавиться от своего еврейства, не будут иметь права голоса в нашем кружке.

Нашей целью являются теоретические дебаты, и нам важно мнение каждого, кто не считает дискуссии пустой болтовней и готов реализовать в той или иной форме идеи, которые считает правильными[283].

Неделю спустя Арендт и Майер подробно рассказали в Aufbau об основании Младоеврейской группы и опубликовали ее программу:

Младоеврейская группа приглашает на первое заседание, которое состоится в среду, 11 марта, в 8.30 вечера в клубе “Новый мир” (New World Club) по адресу 44‐я Западная улица, дом 67, помещение 401:

тех, кто полагает себя не только случайной жертвой катастрофических событий, но и чувствует ответственность за будущее еврейского народа;

тех, кто убежден в банкротстве расхожих идеологий и готов ломать голову над новым теоретическом фундаментом еврейской политики;

тех, кто знает, что борьбу за свободу ведут не высшие слои и не вожди мировой революции, а люди, которые хотят принести ее нации; и тех, кто действительно готов отстаивать свои принципы.

Мы бы не дерзнули добавить к сотням существующих иммигрантских организаций еще одну, если бы не знали по опыту, что в большинстве из них не говорят о том, что должно сегодня волновать людей. С другой стороны, мы не настолько оторваны от мира, чтобы верить, что так называемая элита, экономическая или интеллектуальная, может решать судьбы еврейского народа. И не настолько высокомерны, чтобы считать, что наши идеи будут иметь последствия, если их обсуждение не будет осуществляться демократически.

Не предвосхищая особые пожелания участников, к обсуждению с точки зрения актуальной политики мы предлагаем следующие темы:

1. Еврейская история Нового времени. 2. Организация еврейского народа. 3. Антисемитизм. 4. Попытки решения еврейского вопроса. 5. Палестина и диаспора. 6. Автоэмансипация.

В двух вступительных докладах будут даны более подробные разъяснения основных намерений группы[284].

По сохранившимся протоколам видно, что споры были горячими и принципиальными, что борьба шла “не на жизнь, а на смерть”. Публика состояла, насколько известно, как из лишь интересующихся “еврейским вопросом”, так и тех, кто занимался им на протяжении десятилетий; некоторые уже успели пожить в Палестине, как, например, Хильде Оппенхаймер, известная исследовательница-экономист, социалистка и бывшая министерская чиновница, выступавшая за права женщин[285], и ее муж, психоаналитик Килиан Блум. В период Веймарской республики супруги состояли в консервативно-элитарной, политически-сионистской “Картели еврейских объединений” (Kartell Jüdischer Verbindungen) и были заинтересованы в ее возрождении.

Для Арендт и Майера речь шла о том, чтобы утвердить третий путь между задающими тон сионистскими движениями и ассимиляцией, то есть теми, кто якобы желал “избавиться” от своего еврейства. Курт Блюменфельд, 26 марта вступивший в дискуссию с Арендт, выразился предельно ясно:

Сионистская организация имеет хорошие и плохие стороны, она нуждается в реформах. Она отказалась от мировоззрения, и именно потому ее нужно реформировать. Однако революции возможны только в Палестине. За пределами Палестины евреи могут думать что хотят, это их ни к чему не обязывает. Мысль о всемирной организации не нова, но она всегда терпела крах. Раньше религия была всемирной организацией еврейского народа, так сказать, портативным государством. Но его нельзя заменить; именно потому, что исчезла религия, стал возможен и необходим сионизм. Отдельно взятое мнение – это не политика; политики не бывает без власти; мнение без власти политически ничтожно[286].

Свою позицию Блюменфельд больше не изменит. Ни на этой встрече, ни на многочисленных других мероприятиях его абсолютно не впечатляли никакие эмигрантские инициативы. К тому же политические вопросы он понимал исключительно как вопросы власти. В США его направили из Палестины, чтобы объединить сионистские инициативы и сделать так, чтобы их услышали в местах принятия решений. Этот харизматичный человек был неутомимым и при этом всегда точным аналитиком политической ситуации. В 1904 году он изучал юриспруденцию в университете и в возрасте двадцати лет вступил в Союз еврейских студентов (Verein jüdischer Studenten), присоединившись тем самым к политически организованному сионизму, который неизменно провозглашал своей целью создание еврейского государства. Декларация Бальфура от 2 ноября 1917 года, в которой было объявлено о “благосклонности” имперской державы Великобритании к сионистским устремлениям по созданию “национального очага” в Палестине, была для Блюменфельда (в этой связи совершенно справедливо полагавшего, что восходит звезда биохимика Хаима Вейцмана) неугасающим сигналом продолжать стремиться к намеченной цели, даже несмотря на фактический отзыв декларации в 1939 году. Основание Еврейского агентства для Палестины на 16‐м Сионистском конгрессе было следствием утвержденного 24 июля 1922 года Лигой Наций мандата на Палестину. Таким образом, были завоеваны правовые рамки, внутри которых можно было приблизиться к цели – к Израилю. Блюменфельд держался за эту историческую логику так же твердо, как и за идею о двойственности антисемитизма, с которым, разумеется, должны были бороться все евреи и еврейки, но который в то же время являлся толчком к национальному самоопределению.

Если Блюменфельд замечал хотя бы малейшее сомнение в готовности к активным действиям у доверенных ему организаций, его самокритика и критика противника, который мог превратиться во врага, были беспощадны. Под влиянием настроения – а настроение Блюменфельда было подвержено экстремальным колебаниям – он ввязывался в ожесточенные конфликты, которые вели к очень резкому размежеванию.

И Арендт не стала исключением. Их связывала очень тесная и одновременно напряженная дружба, продлившаяся с момента их знакомства, которое состоялось, видимо, в Гейдельберге в середине двадцатых годов при посредничестве Ханса Йонаса в связи с одним докладом, и вплоть до смерти Блюменфельда в мае 1963 года в иерусалимской больнице Хадасса, куда Арендт поспешила, чтобы еще раз его увидеть. Помирился ли Блюменфельд с Арендт на смертном одре или конфликт, вызванный ее книгой об Эйхмане, так и не был улажен – строить предположения об этом не рисковали даже его ближайшие друзья. Рану, причиной возникновения которой, согласно Блюменфельду, стала эта книга, ему и его окружению было не залечить, потому что от Арендт не поступало сигнала к примирению.

Фраза о “борьбе не на жизнь, а на смерть” принадлежала Блюменфельду; так он выразился в дискуссии с Арендт в 1942 году. И он так считал на самом деле и вспоминал об этом даже спустя двадцать лет. Когда Арендт решила принять участие в еще одной инициативе – корректировать планы основания государства в Палестине, на этот раз помогая американскому раввину, представителю реформистского иудаизма Иехуде Магнесу, политологу Гансу Кону и многим другим, – это был уже акт беспомощности. Потому что к тому моменту уже вышла в свет статья “Пересмотренный сионизм” 1945 года. Этот основополагающий текст реконструирует историю сионизма и проверяет содержащиеся в нем политические возможности, его отношение к антисемитизму, к парадигме национального государства, к арабам и вероятным последствиям продолжающейся зависимости еврейского государства от все еще существующих империй. Арендт и здесь высказывается предельно ясно: она вновь составляет типологии, показывает “хорошие” социалистические устремления, которым она симпатизирует из‐за их социально-культурных экспериментов, однако одновременно отмечает их поразительную наивность в отношении арабо-еврейского конфликта и невозможность предложить прямо сейчас какие‐либо решения, которые бы проистекали из их революционной практики. И именно поэтому, считает Арендт, в дело вступили “ревизионисты”, которые перевели псевдоимперскую программу о соотношении меньшинства и большинства на язык политического процесса образования государства. Так как антисемитизм из мира не убрать, так как противопоставление “еврей – нееврей” остается основополагающим и, как полемически добавляет Арендт, от евреев нельзя ожидать сосуществования с неевреями (как будто евреи до той поры не принимали участия в возникновении национальных государств), недопустимо стремиться к осуществлению имперских мечтаний евреев в конфликтной зоне под названием Палестина. “Да помогут нам небеса, если это произойдет”[287].

Уже благодаря своей форме – десять разделов статьи напоминали догматы веры – это сочинение стало испытанием для сионистских друзей Арендт. Скорее всего, их не обрадовало и то, что “Пересмотренный сионизм” вышел в уважаемом и очень популярном в США журнале The Menorah Journal, ведь они стремились приобрести как можно большее влияние. Болезненным стало к тому же, что Арендт в начале этого очень точно сконструированного текста ставит с ног на голову свой же прием, который использовала в одной из статей для Aufbau, к ужасу в том числе и Курта Блюменфельда. В той статье 1942 года для Aufbau Арендт комментировала решения внеочередного сионистского конгресса, проходившего в нью-йоркском отеле “Билтмор”[288], и при этом ни словом не упомянула двоих важнейших политиков, то есть Хаима Вейцмана и Бен-Гуриона; теперь же они оба занимали место где‐то рядом с Теодором Герцлем – помещенным в центр основоположником мифа, – но при этом трагически неверно толковали его утопии. Ведь ложным опциям – средиземноморская империя или большинство, зависимое от других государств, очевидно от США, или государственные гарантии и защита, которую можно обеспечить себе самим, – следовало противопоставить иную, “политическую” возможность. “Малые народы” должны были иметь возможность выжить как таковые; Арендт считала безответственным принуждать их к возвращению на линии старых конфликтов.

Ее друзья в Палестине пришли в ужас. Блюменфельд пошел на принцип и заявил друзьям, что никогда не верил в сионизм Арендт. В Иерусалим статью привез Гершом Шолем, к тому же Арендт сама разослала ее многим старым друзьям. Она знала – почти двадцать лет спустя она выскажется очень похоже по поводу книги об Эйхмане, – на какой риск она идет: “Я боюсь моих сионистских друзей, это правда, и в этой правде нет мужества. Но они принадлежат к роду людей, которых я никогда не хотела обидеть”. Блюменфельд и его коллеги не знали, что Арендт представила подробный анализ политической и экономической ситуации в Палестине уже в 1944 году. То есть “Пересмотренный сионизм” не был одномоментным анализом, его положения были давно и тщательно обдуманы.

С Адольфом Зигмундом Око, о котором далее будет сказано подробнее, Арендт объединяла недолгая, но полная доверия совместная работа. Возглавив журнал Contemporary Jewish Record, он связался с Арендт. Око следил за ее карьерой, читал ее статьи в Aufbau и The Menorah Journal. На него произвели большое впечатление определенность ее позиции, бесстрашие, с которым она критиковала решения американского правительства, известных членов сената и палаты представителей или сионистских функционеров, ожидая, как правило, встречных предложений.

Поэтому не удивительно, что Око обратился к Арендт, когда стало известно, что 1 февраля 1944 года резолюция 247 “Национальный очаг для еврейского народа в Палестине” (National Home for Jewish People in Palestine), внесенная влиятельными сенаторами Робертом Альфонсо Тафтом и Робертом Фердинандом Вагнером, не прошла дальше. Весной стало окончательно понятно, что резолюция, скорее всего, не будет принята; из‐за опасений военного конфликта, активных протестов арабских стран и организаций ее отдали на рассмотрение в экспертные комитеты, где она была “заморожена” и в конце концов окончательно похоронена. Американский президент Франклин Делано Рузвельт, равно как и влиятельные деятели внешней политики от обеих партий, имели в ее отношении большие сомнения, что прорывалось во многих высказываниях. Определяющий конечный абзац резолюции звучал следующим образом:

Соединенные Штаты проявят добрую волю и примут соответствующие меры, чтобы открыть ворота Палестины для свободного въезда евреев в эту страну и предоставить им возможность колонизации, чтобы еврейский народ наконец смог образовать Палестину как свободное и демократическое еврейское сообщество[289].

Око хотел обсудить этот момент. Наряду с Арендт он пригласил ведущего американского сиониста Иммануэля Ньюмена. Ньюмен родился в Либаве[290], в Российской империи, но уже с младенческого возраста проживал в США. Начиная с 1910‐х годов он занимал ведущие посты в многочисленных сионистских организациях, среди прочего дважды был президентом Сионистской организации Америки (Zionist Organization of America, ZOA). В 1943 году Ньюмен разработал инвестиционную программу для возведения оросительных установок в Иорданской долине, рассчитанную на 200 миллионов американских долларов.

Его текст для журнала The Menorah Journal был написан в полном согласии с дипломатичной позицией Американского еврейского комитета (American Jewish Committee), который отправил меморандум влиятельному Комитету сената США по международным отношениям. Там содержалось важное заявление:

Ввиду военной ситуации и различий во мнениях об окончательной политической структуре Палестины положение резолюции, в котором выдвигалось требование создания еврейского содружества, было заменено требованием международной опеки под контролем Объединенных Наций[291].

Пятого мая 1944 года Арендт и Ньюмен сдали свои тексты. Статья Арендт была взрывоопасной. Уже первое предложение шло вразрез с политикой, проводимой еврейскими организациями. Арендт писала о “тяжелом ударе” для “еврейского народа”, направленном также против всех “американских граждан, которым небезразлично дело безопасности и свободы малых наций”[292]. Этот текст, так и не опубликованный ввиду его резкости, уже содержит аргументацию, которая позже будет использована в “Пересмотренном сионизме”. Но важно и другое. Эта статья, написанная по‐немецки, потом самой же Арендт переведенная на английский, затем дважды основательно переработанная, – при всей зависимости журнала от еврейских организаций Око считал его открытым дискуссионным форумом – доказывает, насколько интенсивно Арендт занималась проблемой образования еврейской нации.

В тексте 1944 года целью Арендт были основополагающие моменты. Она пишет: разумеется, долг американского правительства – своими решениями не ставить под угрозу импорт нефти из Саудовской Аравии, но не меньший долг – проявить солидарность с более чем пятью миллионами американцев “еврейского происхождения”, которых волнует жизнь европейских евреев. Арендт опасается, что в США наступит безумие якобы трезвомыслящей экспертократии, которое в Европе уже многие столетия душит волю народов указанием на их неосведомленность.

Резолюция, пишет Арендт, действительно составлена в русле доброй американской традиции, согласно которой влияние на другие страны оказывается, когда в них существует угроза свободе и равенству. А вот решение строить нефтепровод в существующих условиях – рискуя, что нефть вопреки “всем концессиям” все же не поставят из‐за восстания, и имея возможность заменить ее при помощи “синтетического” способа – приведет к необратимой катастрофе.

Примечательно, что Арендт активно ссылается на американскую историю и выводит из нее политические принципы. Обществу иммигрантов, в котором “волна за волной” сошлись все части света, следует нести это многообразие вовне. Внешняя политика должна отображать внутреннюю структуру страны. А министерство внутренних дел тем временем считает партикулярные интересы сообществ иммигрантов помехой американским интересам и действует все более монолитно, претендуя на то, чтобы представлять США в целом. Однако в данном случае партикулярный интерес даже не был противопоставлен интересам США, так как военные расходы, нужные для защиты поставок нефти и возможного давления на поставщиков, не принимались в расчет вовсе при вынесении суждения о неизбежности конфликта при основании еврейского государства.

Согласно Арендт, это пример политики, свойственной Великобритании. Для британцев и арабы, и евреи – всего лишь “колониальные народы”, с которыми и следует обращаться как с таковыми. А это значит, что приоритет имеют не политические, а экономические интересы, выражаемые в данном случае одним словом – “нефть”. И арабы обращают этот факт себе на пользу. Наблюдая за политикой Англии, Соединенные Штаты могли бы извлечь для себя урок, к чему приводит простое следование традициям колониализма в этом регионе. Америка как новичок могла бы выстроить доверительные отношения с населением и выступить таким образом в роли настоящего партнера. Однако нефтяная политика имеет приоритет, что было продемонстрировано выбором в пользу нефтепровода, функционирование которого не желали ставить под угрозу. “Через несколько дней после того, как резолюцией, вопреки Белой книге[293], пожертвовали ради нового нефтепровода, его строительство стало весьма и весьма сомнительным”. Арендт понимала, что интересы США были “партикулярными” и “эфемерными” и не служили “нации” как целому.

Арендт идет еще дальше: современная форма классического принципа “разделяй и властвуй” (divide et impera) не закреплена; кто обладает властью, тот и разделяет. Сегодня отдают предпочтение арабам, а завтра, возможно, – палестинским евреям. Регион окажется полностью разделен на сферы влияния великих держав и превратится в их игрушку, в результате чего народы станут представителями чужих интересов, а достижение собственных интересов будет зависеть от чужой воли, и за это нужно будет заплатить определенную цену. Из-за этого конфликт будет постоянно расширяться, ведь на международной арене всегда будут звучать обвинения в том, что соответствующие державы, предоставляющие гарантии, поддерживают “свою” партию. При таком развитии событий арабо-еврейский конфликт в его сегодняшнем проявлении – ничто по сравнению с тем, к чему следует быть готовым. Вместо зависимости от великих держав Арендт предлагала средиземноморским государствам “кооперироваться”.

Этот текст содержит в зародыше более поздние аргументы Арендт. Она никогда не была принципиально против основания Государства Израиль, как неверно утверждали и ее сторонники, и ее оппоненты. Она была против основания Государства Израиль в конкретной исторической ситуации – когда оно могло свершиться лишь при содействии державы-гаранта, от постоянства интереса и солидарности которой будет зависеть будущее новой страны.

Все это звучало еще очень абстрактно. В разговоре с преподававшим в Университете Нотр-Дам, а затем в различных чикагских университетах философом и активистом Фрэнсисом Макмэхоном, с которым Арендт была в дружеских отношениях, она выразилась конкретнее. Двадцать четвертого августа 1946 года он задокументировал интервью с ней в New York Post следующим образом:

Палестинский вопрос – это самая трагическая из всех современных проблем. Речь идет о народе, который в последние десятилетия страдал, как никакой другой. В поисках прояснения этой проблемы я недавно беседовал с одним из самых осведомленных исследователей еврейских дел в нашей стране.

Ее зовут Ханна Арендт. […] В начале тридцатых годов она смогла ускользнуть из лап нацистов. После прибытия в нашу страну она активно выступает за свободу. Ее статьи на политические темы как работы серьезного философа пользуются вниманием и уважением. Она бесстрашна, умна и хорошо информирована.

Ханна Арендт, разумеется, очень сочувствует своим еврейским соотечественникам. При этом я не знаю никого, кто мог бы обсуждать эту тему более спокойно и рационально, несмотря на все переживания.

Например, она абсолютно против современной политики Великобритании в Палестине. Тем не менее она может понять, почему Великобритания прибегает к крайним мерам в этой несчастной стране.

“Не только нефть и старые империалистические привычки побуждают Великобританию к ее сегодняшним действиям, но и прежде всего страх перед намерениями России на Ближнем Востоке”; “Великобритания поддерживает антиевропейские группы среди арабов”.

Кроме того, Великобритания отчуждает евреев, снова открывая концентрационные лагеря. “Помимо этого существует логическое продолжение концентрационных лагерей. Следующий шаг – как показывает новейшая история – это уничтожение. Очень легко прийти к выводу, что «лишним людям» не место на этом свете”.

Есть ли решение?

“Сначала нужно избавиться от концентрационных лагерей. Потом пустить сразу же сто тысяч евреев в Палестину, как этого требует президент Трумэн”.

Она полагает, что когда‐нибудь Палестина сможет позаботиться о гораздо большем числе евреев – и арабов. Следует создать Управление Иорданской долины (Jordan Valley Authority), чтобы развивать страну. Тогда Палестина сможет принять столько евреев и арабов, сколько захочет. Локальные советы обоих народов могли бы образовать основу новой политической структуры.

Ханна Арендт против терроризма в любых его проявлениях. “Терроризм, практиковавшийся Иргуном и группой Штерна, был весьма на руку британским реакционерам, которые только искали повод, чтобы прибегнуть к драконовским мерам”.

Госпожа Арендт против сионистской программы еврейского государства. Та слишком сильно отдает национализмом, считает она. Кроме того, сионистcкий путь решения проблемы оставляет в стороне вопрос о правах меньшинств в преимущественно еврейском государстве.

Не националистическое еврейское государство, а конфедерация всех средиземноморских народов, которые будут сообща решать общие проблемы. За это выступает Ханна Арендт уже много лет. Подобная конфедерация сделает возможным полное представительство всех меньшинств[294].

Какими бы “реалистическими” ни были ее размышления, обе стороны должны были с сожалением признать, что ни одна из идей, инициатив и планов Арендт в течение ее жизни не имела ни малейшего шанса на осуществление. И даже их обсуждение велось в маленьких группах. В 1967 и 1973 годах, когда Израилю пришлось пережить две войны, Арендт была не “только” эмоционально, но и политически на стороне государства, с которым она якобы вела борьбу. За иммиграцию в Израиль советских евреев она выступала в течение всей жизни.

Уже в июле 1942 года Арендт писала Гуриану о том, что ее заботило больше всего, когда она думала о ситуации в Палестине:

Вся эта сионистская мечта, которая могла бы быть прекрасна и по нашей вине превратилась в помесь утопической бессмыслицы и заискивания перед англичанами, может закончиться уже через несколько недель. Я испытываю невыразимый ужас перед мясорубкой, которая там начнется, и огромное отвращение перед красноречием, которым мы будем ее сопровождать[295].

Отношения с Блюменфельдом и Шолемом как‐то снова наладились, однако знание о том, что подруга, не раз доказавшая верность сионизму, нанесла публицистический удар в спину политическим устремлениям в Палестине, оказалось суровым испытанием, которое больше никто не забудет. Блюменфельд, Шолем и прочие наверняка задавались вопросом, что случилось со “старой” сионисткой Арендт, вне зависимости от того, верили они в ее сионизм прежде или нет. Разве она не поняла, что речи, звучавшие в отеле “Билтмор”, и последовавшие затем размышления как раз‐таки были направлены на изменение палестинской политики? Прочь от Великобритании, вперед к США, прочь от колониальной модели, вперед к истинному основанию государства. Разве речь в самом деле шла “только лишь” о так называемой “еврейской армии” как видимом доказательстве осознания собственных, еврейских интересов в борьбе против гитлеровской Германии? Разве не в большей степени говорилось о том, как, предугадывая послевоенный порядок – ведь именно это считала своей задачей конференция в “Билтморе”, – привлечь на свою сторону новые силы правопорядка с совершенно конкретным представлением о новом Государстве Израиль, в то время как палестинцы, очевидно, полагали, что согласие с национально-социалистическими целями уничтожения могло бы предоставить им небывалые возможности?

Но постойте! Разве Арендт нечего было возразить?

Разумеется, Блюменфельд и Шолем знали о работе Арендт в Молодежной алие. Она навещала их обоих во время поездки в Палестину в 1935 году, оба были в 1938 году в Париже, оба прекрасно знали действующих лиц. Блюменфельд был очень дружен с Георгом Ландауэром, переписывался с Генриеттой Сольд и в качестве функционера был не только полностью информирован о развитии организации, но и по большей части участвовал в решениях, когда на повестке дня стояли кадровые или финансовые вопросы.

И тем не менее работа Арендт в Молодежной алие никогда не упоминалась. Ни она сама, ни другие, включая Шолема и Блюменфельда, который с 1942 по 1945 год руководил одной недавно основанной организацией по вопросам алии, не акцентировали внимание на работе Арендт в парижский период. Эти годы оказались в истинном смысле слова пробелом в ее биографии. Все знали, чем занималась Арендт и какой опасности она подвергалась, однако ее критики сформировали другой нарратив: ей не угрожала гибель в концентрационном лагере, а тем более в лагере смерти. Она была в лагере Гюрс, который смогла покинуть более или менее по собственной воле.

К многочисленным занятиям Арендт – к работе над книгой о современном антисемитизме, экспансионистском империализме и новшествах тоталитарных режимов, к политическим дискуссиям о будущем еврейского народа в Младоеврейской группе, к сотрудничеству с Aufbau, в рамках которого она пыталась найти свежие импульсы для размышления на вышеназванные темы, к оживленной социальной жизни в нью-йоркском обществе и в кругу старых знакомых и друзей, к занятиям английским языком, ну и, конечно, к ведению домашнего хозяйства – вскоре добавилось еще одно обязательство.

Тридцатого июля 1944 года в доме Адольфа Око собралась группа мужчин, которые образовали исполнительный комитет Комиссии по восстановлению еврейской культуры в Европе (Commission on European Jewish Cultural Reconstruction). Око – уроженец Харькова, получивший университетское образование в Германии и рано специализировавшийся на Спинозе – был известным как в США, так и в Европе библиотекарем, который основал и укомплектовал много специальных коллекций в Еврейском юнион-колледже в Цинциннати, самой важной в стране либеральной раввинской семинарии. Помимо прочего, он регулярно писал для журнала The Menorah Journal, а в последние два года жизни активно занимался изданием журнала Contemporary Jewish Record. В число участников собрания вошли Сало Барон, председатель исполнительного комитета, историк Копель Пинсон[296], как и Око, уроженец Российской империи, а также социолог религии и библеист Теодор Гастер. Эти трое вместе с Джошуа Старром руководили журналом Jewish Social Studies, к редколлегии которого Арендт принадлежала вплоть до своей смерти.

Собравшимся предстояло решить тяжелую для каждого из них проблему. Кто и как должен будет исследовать разрушенную еврейскую культуру в Европе? Уже можно было предположить, что вермахт, а вместе с ним и гитлеровская Германия и ее союзники потерпят поражение. Но несмотря на сведения о масштабах уничтожения еврейства, которые поступали к западным союзникам прежде всего из Восточной Европы, было пока еще слишком мало данных о том, кто остался жив и в каких условиях находился. Тем не менее хотелось подготовиться, чтобы в день освобождения Европы спасти выживших, а также синагоги, предметы культа и документы еврейской жизни. Для разработки соответствующих программ были выбраны трое человек, среди них – и хорошо известная всем присутствующим Ханна Арендт.

Встреча у Око в июле 1944 года имела предысторию, которая отчасти с другими действующими лицами восходила к 1933 году, году прихода национал-социалистов к власти. Тогда был создан Совет по еврейским связям (Conference on Jewish Relations, CJR) – организация, которая занималась научными исследованиями современного антисемитизма и спасением еврейских ученых.

Совет не остался единственной подобной организацией. Историк Сесил Рот из Великобритании уже в 1943 году связался с президентом Совета Сало Бароном и предложил наладить сотрудничество организаций, которые в обеих странах ставят своей целью будущее спасение еврейского имущества. Барон всегда был талантливым организатором и ответил согласием. Потом все завертелось очень быстро. Барон связался с многочисленными организациями и лицами, имеющими навыки практической работы. Сначала интенсивно обсуждался вопрос, как “еврейская духовная культура” сможет пережить Вторую мировую войну, затем речь все больше велась о еврейском имуществе, о будущих образовательных возможностях и условиях для дальнейшей жизни. Так как лагеря смерти находились в Восточной Европе и существовало опасение, что еврейская культура и люди там полностью уничтожены, важно были привлечь к работе организации и сотрудников, эмигрировавших из Прибалтики, Польши, Советского Союза и других затронутых стран, у которых сохранились связи в тех регионах, чтобы они смогли подготовить спасение оставшихся там ценностей. Происходил письменный обмен меморандумами и проектами, пока в сентябре 1944 года не начал курсировать текст Гастера, в котором среди прочего говорилось:

Совет по еврейским связям недавно создал комиссию, состоящую из ведущих ученых и педагогов нашей страны, с целью культурного возрождения европейского еврейства после окончания военных действий. […] Комиссия должна стать центральным координационным органом для любой деятельности в этой области[297].

В этот же период впервые прозвучало название организации, на которую Арендт будет работать, – Комиссия по восстановлению еврейской культуры в Европе (Commission on European Jewish Cultural Reconstruction, CEJCR), позже переименованная в Общество восстановления еврейской культуры (Jewish Cultural Reconstruction, JCR). С самого начала было понятно, что в этой работе должны участвовать и институты, расположенные в Палестине, прежде всего Национальная библиотека в Иерусалиме и находящийся там же Еврейский университет. Из плана Гастера к 1947 году выросла разными путями организация, которая занялась возвращением еврейского “культурного” имущества или его распределением, если оно осталось без владельцев. Арендт принялась за работу, как только ее пригласили. Если раньше она вместе с соратниками спасала детей и молодежь, теперь основной целью ее работы было спасение того, что еще осталось от еврейской культуры.

Вскоре после окончания войны в Оффенбахе-на-Майне создали сборное хранилище для еврейских культурных ценностей. В середине марта 1946 года был готов один из многочисленных списков, охвативших предметы из фондов музеев, библиотек, синагог и больших частных собраний, которые потенциально возможно было найти. Арендт отправила его копию и краткое резюме содержащейся в нем информации своему хорошему знакомому Хорасу Каллену из Новой школы социальных исследований, который теперь отвечал в том числе за международную кооперацию в Обществе восстановления еврейской культуры и направил опись дальше в многочисленные институты и заинтересованные организации. Она охватывала 433 еврейских музея, архива и библиотеки в двадцати странах и дополнительно 282 коллекции книг и документов в нееврейских институтах. Цифры основывались на довоенных данных или на данных конфискаций до 1939 года. Удалось указать около 3,5 миллиона книг, около 5 тысяч рукописей и около 260 инкунабул в 262 библиотеках, 102 архивах и 69 художественных коллекциях. В приложении были перечислены нееврейские библиотеки, архивы и художественные собрания; первыми всегда указывались немецкие фонды. Столь объемную информацию удалось собрать так быстро не в последнюю очередь благодаря Арендт и ее временному помощнику Герберту Артуру Штраусу[298], в том числе и потому, что существовали сводные списки пятнадцати сборных пунктов, где национал-социалисты хранили еврейские культурные ценности и произведения искусства. Герберт Штраус был историком и раввином, посвященным в сан в 1941–1942 годах еще в Германии. Ему невероятным образом удалось спастись бегством из дома по адресу Шлютерштрассе, 53, в районе Берлин-Шарлоттенбург, где также проживал друг Арендт Эрнст Грумах[299].

Хоть список и выглядел таким полным и подробным, доклад Арендт заканчивался полным отчаяния указанием на неизвестную судьбу фондов консервативной Еврейской теологической семинарии в Бреслау (40 тысяч томов, 433 рукописи и многочисленные инкунабулы), на 85 тысяч томов, около 75 тысяч рукописей и документов, а также около 100 тысяч произведений искусства, которые были собственностью Еврейского научного института в Вильнюсе[300] (YIVO Institute for Jewish Research)[301], не говоря уже о фондах в Риме, Ливорно и Мантуе[302]. И будут ли когда‐либо найдены 50 тысяч книг, 300 рукописей и так называемые документы из генизы Всемирного еврейского союза в Париже – Арендт очень в этом сомневалась.

Первое письмо Копеля Пинсона из Оффенбаха, отправленное в апреле 1946 года, внушало некоторую надежду. Список, который должен был помочь при начальной ориентировке в фондах, оказался чрезвычайно полезным. Вместе с последующими списками он стал основой проверки фондов по всей Европе. Их получили все раввины в американской зоне в Германии, а также многочисленные американские институты, чтобы в том числе избежать дублирования учета. В то время как в Оффенбахе, Вильнюсе и других местах культурные ценности просматривали, систематизировали, регистрировали, а нередко и вели за ними настоящую охоту, вновь возник вопрос, которым Арендт и остальные задавались уже в 1945 году. Кому все это принадлежит? Должны ли получить собранные в Оффенбахе ценности бывшие немецкие еврейские общины? А если другие страны и организации, например спасшийся в США Еврейский научный институт или Еврейская национальная библиотека, заявят на них свои права? И являются ли постепенно формирующиеся еврейские общины на территории бывшего Германского рейха все теми же общинами, существовавшими до Катастрофы? Как можно пресечь сразу же начавшуюся торговлю на черном рынке, как можно гарантировать, что ничего не утечет по теневым каналам?

Это были вовсе не праздные вопросы, ведь у Общества восстановления еврейской культуры и у многих других организаций задача была двойной: спасти все, что можно спасти, и осуществить распределение по возможности справедливо, хотя всем было очевидно, что конфликт интересов неизбежен. Прежде всего, юристы среди сионистских функционеров считали, что слом цивилизации должен найти свое отражение и в правовом поле: после случившегося “преемственность” невозможна, не осталось ничего, на что можно было бы сослаться, чтобы вступить в наследство. Такое якобы естественное возобновление традиции, обычное после окончания конфликтов и войн, казалось неприемлемым не в последнюю очередь тем, кто сделал все, чтобы спасти по крайней мере будущее еврейства, кто вывозил детей и молодежь в Палестину, Великобританию и США.

Одновременно в 1946–1947 годах в управляемых западными союзниками частях Германии развивалась политическая жизнь, формировались структуры, чьи представители постепенно задавались вопросами, сколько самоопределения, какие права и обязанности и в какой форме должны быть оформлены в виде законов и предписаний и как должно выглядеть правопреемство и в связи с этим “бремя наследования” будущей новой Германии. В этот период “латентности”[303] велись соответствующие дискуссии внутри четырех держав-победительниц и между ними, и в том числе ставился вопрос, какую роль будут играть на территории бывшего немецкого государства еврейские общины, вновь создающиеся из людей, живущих в лагерях для перемещенных лиц. В сложившейся ситуации участники дискуссий задавались ключевым вопросом: насколько возможно сформулировать притязания упоминаемого в документах “еврейского народа”, если не было ни государства, ни института, которые представляли или могли бы представлять этот “еврейский народ” как субъект права? Существовали общепризнанные организации, которые выступали в качестве таковых представителей перед лицом национальных и международных институтов. Но в этом‐то и заключалась проблема: различным группам нужно было сначала прийти к согласию о представителях, чьи выступления имели бы в дальнейшем обязательную силу. С одной стороны, уже на протяжении десятилетий – с эпохи Первого сионистского конгресса, состоявшегося в конце августа 1897 года в Базеле, – существовали еврейские организации и их представители. С другой стороны, имелись традиции Великобритании – оккупационной власти в Палестине – и США. Однако окончание Второй мировой войны и многообразие задач, стоявших перед еврейскими организациями, война между арабами и евреями в Палестине, попытки установления нового политического миропорядка при одновременном возникновении противостояния систем и властей Запада и Востока породили ситуацию, в которой приходилось принимать множество важных решений.

Поэтому и для Общества восстановления еврейской культуры (JCR) было важно получить от американского правительства право на просмотр, регистрацию и распределение спасенных культурных ценностей. В 1948 году сотрудники организации направились в Европу, где находилось вплоть до своего закрытия в конце июня 1949 года хранилище в Оффенбахе. Это центральное – и не только из‐за полноты материала – хранилище стало символом усилий по поддержке еврейских общин, заново оформляющихся в трех западных зонах и в Западном Берлине, а также помощи различным организациям, которые заявляли свои права на книги, инкунабулы, рукописи, предметы искусства и культа.

Первым от JCR в Оффенбах отправился библиотекарь, редактор и историк Джошуа Старр. В начале 1949 года он вновь прибыл на берега Майна, чтобы подписать договоры о передаче ценностей. Историк Элизабет Галлас, чью работу о JCR мы здесь широко используем, пишет, что организация возвратила свыше девятисот свитков Торы и около 250 тысяч книг только из Оффенбаха[304]. Эта поездка стала последней для Старра в роли исполнительного секретаря JCR. В середине 1949 года он покинул организацию, а 6 декабря 1949 года покончил с собой в возрасте сорока двух лет[305]. На его место призвали Ханну Арендт.

Руководство организацией осуществляли Сало Барон в качестве президента и четыре вице-президента, самые известные из которых – Лео Бек и Гершом Шолем. Обязанности “секретаря” организации JCR, основанной в Нью-Йорке и арендовавшей два больших складских помещения в Бруклине, чтобы размещать ценности на временное хранение, исполнял раввин Макс Грюневальд, с которым Арендт была знакома с тридцатых годов. Вплоть до рубежа 1952–1953 годов она будет генеральным секретарем организации. С декабря 1949‐го по апрель 1950 года Арендт составила пять отчетов о своих переговорах в Германии. В те восемь лет, пока она выполняла различные функции в JCR, ей постепенно открывались масштабы уничтожения европейских евреев.

Работая в JCR, Арендт контактировала со многими знакомыми, с которыми она сотрудничала и в других областях. С Сало Бароном она обсуждала вопросы еврейской истории и писала тексты для его Jewish Social Studies. С Иехудой Магнесом, который вместе с другими разрабатывал проекты конституции для будущего государства на территории подмандатной Палестины, она обсуждала будущее “еврейского народа” в Палестине. Джошуа Старр был связан с издательством Schocken, в котором Арендт работала редактором в 1946–1948 годах. Контакт с историками Филиппом Фридманом и Копелем Пинсоном, сотрудниками Еврейского научного института (YIVO), был важен ввиду ее исследований антисемитизма и концентрационных лагерей.

Многие из оставшихся здесь неназванными коллег по JCR были так или иначе связаны с нью-йоркским кругом общения Арендт. Внимательный взгляд на образование групп открывает то же самое, что и обширная переписка Арендт: постановка научных вопросов и практическая работа в ее случае неразделимы. Мир опыта не был простым дополнением к тому, о чем она размышляла, она не “привлекала внимания” к проблеме, как принято было говорить, и не была “помешана” на убийстве европейских евреев. Она жила в этом мире – совершенно конкретном мире после Катастрофы, и здесь не имеет значения, что она жила в Нью-Йорке. Для нее не было возможности, существующей для ее американских друзей и знакомых, как‐то примириться с миром, каким он был. Это было связано с ее опытом эмиграции, бегства и пребывания в лагере, со все еще имеющимся безгражданством. И конечно же, с тем, что еврейский мир в Восточной и Западной Европе был безвозвратно разрушен. Однако весь этот прожитый опыт и все эти факты должны были находиться в центре ее размышлений для того, чтобы создать будущее.

Каковым бы ни было будущее еврейства, для понимания ситуации с политической точки зрения нужно было сделать, по мнению Арендт, две вещи: взять на себя ответственность, то есть служить каким‐либо образом еврейскому делу, и одновременно искать пути, чтобы не дать совершиться подобной трагедии в будущем. А это, в свою очередь, значило размышлять о государстве, нации, статусе изгнания, гражданстве, причем учитывая существующую ситуацию.

Если задаться целью концептуально совместить эти впечатления и опыт и затем выразить их в слове, следовало подвергнуть проверке все, что до тех пор предлагалось в списках ответов истории. Все надежды, мечты и желания, равно как и здравый смысл, который всего лишь примирялся с существующими обстоятельствами. То есть нужно было занять промежуточную позицию: усвоить уроки случившегося так, чтобы не вернуться к старым образцам, и одновременно открывать пространство возможностей, не забывая о фактах.

По поручению JCR Арендт дважды ездила в Германию – в 1949–1950 годах и в 1952 году – и благодаря этим поездкам получила возможность убедиться в правоте своей позиции и научного подхода. Она со всей ясностью увидела, что тоталитаризм “отравляет” общество до мозга костей, что после двенадцати лет “тоталитарного господства” “оккупация” может путем морального выправления привести преступников и зрителей на путь истинный и что упорное молчание немцев об убитых и о концлагерях объяснялось их верой в возможность таким образом исправить свершенное ими разрушение мирового порядка и отражающихся в нем моральных ценностей.

“Визави” Арендт почти во всем, что было связано с JCR, стал Гершом Шолем. Они впервые встретились в 1935 году в Иерусалиме, а потом еще раз три года спустя, когда Шолем навещал в Париже своего друга Вальтера Беньямина. Сначала речь шла о спасении рукописи о Фарнхаген, потом именно Арендт сообщила Шолему 21 октября 1940 года о самоубийстве Беньямина фразой, которая уже звучала в начале книги: “В Европе умирают евреи, и их прикапывают, как собак”[306]. Самое позднее с этого момента между ними существовала особая связь. Общее беспокойство о наследии Беньямина, помощь друг другу – Шолем прилагает усилия, чтобы Арендт получила возможность зарабатывать, Арендт старается, чтобы Шолем справился со смертью Беньямина, – чтение и комментирование трудов, все это происходит само собой, без напряжения, с большим интересом и взаимным уважением. Шолем, который увидел в рукописи о Фарнхаген совершенно необычное, относительно не затронутое религиозным контекстом эпохи эмансипации толкование, очень рано начинает действовать в хорошем смысле слова по‐миссионерски, предлагает Арендт к чтению свои исследования, чтобы она открыла для себя то, что не могло в ней полностью угаснуть, – интерес к еврейской истории и теологии. Она осмысливает его первый главный труд об истории каббалы и ее “основных течениях”, считает, что он открывает и картографирует дотоле неизвестную землю, terra incognita, которая в дальнейшем будет двигаться по орбите как “планета Шолема”. Конец войны оба встречают без иллюзий, в письмах происходит сближение, личное и тематическое.

Посреди сообщений с проявлениями дружбы и разработкой их научных позиций в 1945 году в Иерусалим придет письмо с отдельным выпуском статьи “Пересмотренный сионизм”, которая станет для Шолема первым суровым испытанием. И для него тоже речь идет о “жизни и смерти”, и он тоже реагирует с осторожностью. Он уже знает, как много значит для него Арендт, и одновременно понимает благодаря этому тексту, где между ними позже пролягут рвы. В то время как Арендт, анализируя политику, показывает, как сионизм, который для Шолема, как и для многих тысяч, явился изменившим жизнь событием, приходит к краху из‐за своих собственных претензий и представителей, Шолем видит в этом нападки на свою “веру” (сам он саркастически говорит о “секте”). При этом историк, каковым Шолем тоже является – по крайней мере, историком своего народа, – не намерен терпеть сарказм по отношению к ужасу, к бывшей некогда реальной угрозе увидеть Роммеля с вермахтом у стен Иерусалима. Игру Арендт с этим он резко отвергает.

С мая 1946 года Арендт и Шолем постоянно пишут друг другу на официальных бланках. Теперь следовало просмотреть и каталогизировать немых свидетелей центральной эпохи еврейской истории и дать выжившим возможность иной, новой жизни. Арендт и Шолем теперь одна команда, связанная не столько дружбой или общей работой, сколько безграничным взаимным доверием. Шолем сначала едет в Европу, в Париж, в Оффенбах, где расположено огромное хранилище, он в авангарде поисков. Арендт с помощью Шолема постепенно составляет себе представление о том, что произошло после ее бегства из Лиссабона в мае 1941 года. И пока он работает в Германии и находит опору в том, что удалось спасти, и разговаривает с людьми, которым удалось выжить, для нее в Нью-Йорке все больше открывается бездна случившегося.

Дружба с Шолемом была для Арендт – вплоть до разрыва отношений из‐за ее книги об Эйхмане – особой ценностью, равно как и для Шолема дружба с Арендт. Ему не понравился общий тон книги, и он не был согласен с утверждением, что юденраты[307], то есть жертвы, тоже несут ответственность за миллионы убитых, и потому упрекал Арендт в отсутствии любви к еврейскому народу. Однако дружба “потерпела крушение” не только из‐за Эйхмана, в равной мере она “потерпела крушение” из‐за того, что у Арендт и Шолема были совершенно непохожие представления о мышлении и о судьбе наследия Вальтера Беньямина. Разность взглядов показала, что вопрос толкования – это вопрос экзистенциальный, и в конечном итоге вопрос о том, все ли было сделано для того, чтобы спасти Беньямина.

К этому тройственному союзу примыкала еще и четвертая сторона, которая также “притязала” на Беньямина и на воспоминания о нем. Решающую роль здесь играл Теодор Адорно, недруг Арендт с франкфуртских времен. После самоубийства Беньямина Арендт и Шолем были одинаково рассержены тем, что происходило с наследием погибшего, с его бумагами, были недовольны политикой публикации и тем, что Адорно единолично присваивал Беньямина. Однако эта солидарность превратилась в противостояние, когда Беньямин стал объектом присвоения для них самих. Философ и еврейский мистик, марксист, литературовед и критик – Арендт, Шолем и Адорно приписывали ему эти роли и наверняка не осознавали их как ярлыки идентичности. Действия Арендт растравили старые раны: она издала в США составленный ею сборник избранных работ Беньямина, снабдив его обширным введением, и к тому же в своем выступлении в нью-йоркском культурном центре “Дом Гёте” (Goethe-Haus) и в серии статей в журнале Merkur более или менее прямо указывала на Институт социальных исследований в связи с неудавшимся спасением Беньямина. Шолем и Адорно, издавшие наряду с двухтомником трудов Беньямина и его письма, были вне себя от политики, которую Арендт проводила в отношении ушедшего друга. Речь уже давно не шла о вопросах толкования, если она когда‐либо вообще о них шла. Речь шла о том, что Беньямин, пожалуй, вряд ли бы понял: о ревности и, что еще важнее, об обращении с Катастрофой, которая в лице Беньямина была связана с вышеназванными фигурами самым тесным образом.