Двадцать второго марта 1951 года, ровно через девять лет и десять месяцев после прибытия Ханны Арендт в Нью-Йорк, в книжных магазинах появился ее труд “Истоки тоталитаризма”.
Пятью днями позже состоялась презентация книги. И не где‐нибудь, а в городском особняке, расположенном по знаменитому адресу Восточная 70‐я улица, дом 124, в пяти минутах ходьбы от художественного музея “Коллекция Фрика” в Ленокс-Хилле, южном квартале Верхнего Ист-Сайда в Манхэттене. Это современное здание 1941 года постройки резко выделялось на фоне традиционных домов, отделанных коричневым песчаником, и быстро прославилось. Его владельцев знал весь город: Эдвард А. Норман был успешным банкиром с Уолл-Стрит, а его супруга Дороти Норман-Стекер – многогранной личностью. Она приобрела известность как политическая активистка с крайне левыми взглядами, с 1942 года – как автор еженедельной колонки “Крупным планом” (Close Up) в New York Post, а кроме того, как фотохудожница и возлюбленная известного фотографа Альфреда Стиглица, которая создала фотопортреты многих выдающихся людей, в том числе Джавахарлала Неру, Индиры Ганди, Томаса Манна и Альберта Эйнштейна, ставшие каноническими еще при ее жизни[248]. Сверх всего прочего она была меценатом с разносторонними интересами и прекрасными связями и помогала многочисленным художникам, авторам и другим творческим личностям найти заказы и площадки для публичных выступлений. Ее быстро ставший легендарным журнал Twice a Year был задуман как форум молодых талантов; он выходил с осени/зимы 1938 года до осени/зимы 1948 года и по случаю десятилетнего юбилея распрощался с читателями последним грандиозно-помпезным номером. В числе номеров журнала – специальный выпуск, посвященный Францу Кафке; его подготовил чернокожий автор Ричард Райт, которому Норман покровительствовала.
У Норман и Арендт было много общих друзей и знакомых, они обе внимательно читали Брехта и ратовали за дело сионизма. К тому же предки и Дороти, и ее супруга Эдварда Нормана, при рождении носившего фамилию Нусбаум, были родом из Германии. Однако личное знакомство Норман и Арендт состоялось благодаря Райту. Когда он сообщил своей покровительнице, что хочет заняться философией экзистенциализма, та навела справки и в конце 1944‐го – начале 1945 года пригласила Пауля Тиллиха и Ханну Арендт как знатоков темы и к тому же друзей принять вместе с Райтом участие в дискуссии о Кьеркегоре, Ницше и Хайдеггере. С той поры Арендт и Норман поддерживали контакт. Так у Норман и возникла идея устроить презентацию книги Арендт в своем городском особняке.
Арендт наверняка особенно интересовало отношение Норман к Жан-Полю Сартру и Альберу Камю. С обоими Арендт познакомилась в Нью-Йорке во время их турне по США. Сартр уже бывал в США в 1945 году; на этот раз он приехал в связи с постановками своих пьес и выступал с докладами. В начале марта 1946 года он прибыл в Нью-Йорк, чтобы по приглашению Чарльза Генри Форда, издателя маленького эстетского журнала View, прочитать доклад о современном французском театре в Зале камерной музыки Карнеги-холла. Увидеть Сартра стремился весь Нью-Йорк, и потому самый яркий представитель экзистенциализма был желанным гостем в ресторанах и барах. Левой газете Partisan Review также удалось договориться с ним о встрече, и состоявшие в дружеских отношениях с Арендт редакторы Уильям Филлипс и Филип Рав пригласили ее присоединиться. Вместе с Арендт позвали эссеиста и переводчика Лайонела Абеля, так как и Арендт, и Абель прекрасно владели французским. Сартр совсем не говорил по‐английски и самую малость по‐немецки, но тем не менее остался в памяти участников встречи как крайне живой собеседник, который не лез за словом в карман. Много лет спустя Абель вспоминал, как они среди прочего дискутировали о том, имеется ли в бестселлере Камю “Посторонний” некий “разлом” (Bruch), который, как казалось Арендт, она там обнаружила.
Три недели спустя в Нью-Йорк прибыл и Альбер Камю; он тут же встретился с Дороти Норман, с которой уже год состоял в переписке. Двадцать восьмого марта он выступил в Колумбийском университете с докладом “Кризис человека” (La crise de l’homme), вызвавшим бурную дискуссию. Камю подарил текст своей речи американке, и та опубликовала его в журнале Twice a Year[249]. Пятого июня 1946 года в New York Post вышло большое эссе Норман о Камю, в котором освещались актуальные проблемы его творчества.
В эти дни Арендт познакомилась с Камю. Судя по всему, они пришли к полному взаимопониманию, так что во время первой поездки в Европу в 1949 году ей было достаточно послать ему одну открытку, чтобы снова встретиться с ним в Париже. Его доклад о “кризисе человека” стал для нее совершенно особым образцом французского экзистенциализма.
Я выбрал эти истории, потому что теперь на вопрос “Находится ли человек в кризисе?” я могу ответить не просто традиционным “да”. Теперь я могу ответить так, как это сделали те, о ком я говорил: да, человек находится в кризисе, потому что в нашем мире за смертью и пытками человека наблюдают равнодушно, с научным любопытством, а то и вовсе без реакции. Да, человек находится в кризисе, потому что стало возможным смотреть на убийство человека не только с естественным отвращением и стыдом. Потому что скорбь теперь воспринимается как неприятная обязанность, вроде стояния в очереди за продуктами, – поэтому человек находится в кризисе[250].
Во время Второй мировой войны не просто случилось нечто “ужасное”, у этой жути было имя, она была действительностью, но жертвы пока не в состоянии были подобрать нужные слова. Не готовы осознать и систематизировать случившееся были и многие другие, кого не коснулась депортация, а вот Камю говорит об этом уже в 1946 году. Он критикует свое поколение и по ходу текста размышляет над тем, как мышление и действие обуславливают друг друга, какими беспомощными представляются естественные способы реагирования на дотоле неизвестный масштаб насилия.
Не менее удивительно заключение доклада: Камю выступает против возврата к истории и требует вместо этого присутствия в настоящем.
Наше предложение состоит лишь в том, чтобы бороться внутри истории, чтобы сохранить от нее ту часть человека, которая ей не принадлежит. Мы лишь хотим найти путь к такой цивилизации, где человек не поворачивается спиной к истории, но при этом и не является ее рабом; где обязательства, которые каждый несет перед остальными, вознаграждаются раздумьями, праздностью и долей счастья, которые причитаются ему самому.
Современное поколение во Франции и в Европе объявляет сумасшедшим любого, кто полагается на человеческую ситуацию (conditio humana), и называет трусом каждого, кто приходит в отчаяние при виде нынешних порядков. Оно отвергает абсолютные объяснения и господство политических идеологий, но приветствует живого человека в его стремлении к свободе. Оно не верит в достижимость всеобщего блаженства, но полагает возможным уменьшить страдания человечества. Именно потому, что мир в принципе несчастен, это поколение считает, что мы должны создать в нем немного счастья: именно потому, что мир несправедлив, мы должны действовать в интересах справедливости; именно потому, что он в конечном счете абсурден, мы должны придать ему смысл[251].
История как убежище: как модель объяснения, которая должна увидеть в непостижимом случившемся рациональность, целенаправленность, планирование и намерение, чтобы прояснить, кто и как действовал. Вначале лишь немногие размышляли о том, что случайные действия способны изменить так называемый “ход истории”. Эта мысль казалась неслыханной, ведь она делала очевидной абсурдность, бессмысленность – в истинном и самом мрачном понимании слова – гибели убитых. Вот почему рассуждения Камю являлись вызовом: он знал, что жертвы и выжившие так говорить не могут и не будут. Его мысль была обращена к тем, кто делал вид, будто существовал некий “ход истории”. Камю не желал этого принимать. Арендт его позиция наверняка была близка.