В этот момент, когда евреи в Германии столкнулись с открытым и беспрепятственным государственным насилием и никто не выступил в их защиту, Ханна Арендт возобновила свою активность в Париже – и приняла очень важного посетителя.

Немецкие евреи уже несколько лет прекрасно понимали, что их положение невыносимо. И все же у них были тысячи причин оставаться в Германии. Однако в Кёнигсберге на Бузольтштрассе, 6, в сентябре 1938 года началась подготовка к эмиграции. Для начала Ева Беервальд, жившая с отцом и мачехой, отправилась в Берлин, чтобы запросить визу в британском посольстве, и получила право на въезд в страну начиная с 20 сентября. Ее поездка была оплачена, включая транзит через Париж. Ханна Арендт официально пригласила сводную сестру на срок от пяти до семи дней, о чем свидетельствует заявление на транзитную визу, поданное во французское консульство в Кёнигсберге. Заявление поступило 28 сентября, и министерству внутренних дел Франции сразу же было рекомендовано его одобрить. Спустя два дня Ева Беервальд пересекла бельгийско-французскую границу в Жёмоне, а через несколько дней отбыла в Англию.

Интересно, о чем тогда говорили сводные сестры? Вероятно, они обсуждали положение в Кёнигсберге, физическое и психическое состояние родителей, родственников и друзей. Так или иначе, Арендт удвоила усилия, чтобы вывезти мать из Германии. После ноябрьских погромов ситуация обострилась, что пагубно сказалось на здоровье Марты Беервальд. В декабре 1938 года тон Арендт в письмах французским чиновникам становится более настойчивым, она пишет прямым текстом: инстанции в Германии над ними “издеваются”, они не обрабатывают заявления на визу и письма. В Париже для спасения Марты Беервальд были задействованы все возможные рычаги. Каким‐то образом Арендт вышла на радикал-социалиста Виктора Севéра. Этот известный чернокожий депутат с Мартиники включился в дело и, ссылаясь на близкую дружбу с Арендт и Блюхером, добился, чтобы срочное письмо Арендт попало к руководителю аппарата министра внутренних дел. Тогда дело тронулось с мертвой точки.

Девятнадцатого декабря 1938 года Марта Беервальд явилась во французское консульство в Кёнигсберге и заполнила анкету на безупречном французском языке отчетливым острым почерком. Выражение ее лица на приложенной к анкете фотографии резко контрастирует с письменно выраженным желанием сбежать из Германии. В качестве рекомендателей она указала имена трех женщин, и одной из них была Жюльетта Штерн. На вопрос о желаемой дате въезда во Францию мать Ханны Арендт дала кристально ясный ответ: le plus tôt possible – “как можно скорее”!

Двадцать четвертого декабря ее заявление поступило в Париж, 9 января 1939 года дипломаты из Парижа и Кёнигсберга поговорили по телефону, и, наконец, 31 января въезд был разрешен. Через несколько дней Марта Беервальд приехала в Париж и была на время спасена.

Возобновленной практической деятельностью Арендт в Париже “руководила” из Иерусалима Ева Штерн, взявшая в браке фамилию Михаэлис-Штерн. С первого же письма стало ясно, что распределение ролей осталось прежним. Отношения между бывшими золовкой и невесткой не улучшились.

И поэтому Георг Йозефталь отправился в Париж, чтобы подробно доложить о группе, набранной Арендт. Дабы избежать потенциального конфликта между Берлином, Парижем и Иерусалимом, сотрудник из ближнего круга Генриетты Сольд латинист Мартин Розенблют, друг Курта Блюменфельда и сионист, уже много лет действующий на международном уровне, 7 апреля 1939 года направил из Лондона письмо Арендт, которая к тому времени проживала по адресу рю Сервандони, 25, в VI округе Парижа, прямо у Люксембургского сада.

“Дорогая Ханна Арендт” – так Розенблют обращается к коллеге, только что принявшей должность, а значит, они были по меньшей мере уже знакомы. Его письмо – ответ на сообщение Арендт о том, что Ландауэр наделил ее соответствующими полномочиями. Розенблют получил от Ландауэра подтверждение этой информации и в письме уточняет условия сотрудничества: Арендт следует вести переписку с лондонским бюро и на начальном этапе направлять копии Розенблюту. “Непосредственную работу” будет выполнять не Арендт, а Ева Михаэлис-Штерн и еще один коллега. Михаэлис-Штерн, равно как сам Розенблют, Лола Хан-Варбург, Соломон Адлер-Рудель и Мордехай Шатнер, входит в состав “рабочей комиссии”, по директивам которой надлежит работать Арендт.

В первый месяц Арендт будет трудиться неполный день; если же выяснится, что ее задачи требуют больше времени, будет рассмотрен вопрос о полной ставке. Кроме того, дважды в неделю Арендт должна проводить консультации в бюро. Одновременно с этим письмом Розенблют обратился к Марку Ярблюму (р. 1887 в Варшаве) – ветерану сионистского движения и председателю представительства Еврейского агентства в Париже, – чтобы тот оказал поддержку Арендт.

На следующий день после отправки этого письма Розенблют написал Генриетте Сольд, чтобы подтвердить назначение Арендт: расходы берет на себя немецкое отделение Молодежной алии, договор заключен на шесть месяцев с целью подготовки молодежи к переселению. Примечательно, что в обязанности Арендт явно не входила работа с беженцами, ведь она отвечала исключительно за детей и подростков, отобранных в рамках распределения сертификатов в Германии. По их прибытии в Париж Арендт должна была организовать их обучение сельскому хозяйству и ремеслу. Это было классическое разделение обязанностей, которое до возобновления деятельности работало с переменным успехом. В новых условиях у Арендт не оставалось никакой свободы действий. С апреля 1939 года она была, так сказать, “окружена” пусть и очень опытными, но находящимися за границей коллегами, и все они были уполномочены отдавать ей распоряжения.

Но самое удивительное, что Арендт снова оказалась связана с Евой Михаэлис-Штерн. Причем она действовала не в качестве сотрудницы Молодежной алии, а от имени ВИЦО. То есть за услугами Арендт обратилась не немецкая сторона. Это видно и по первым письмам Арендт к Михаэлис-Штерн. Очевидно, Молодежная алия искала во Франции человека и в конце концов согласилась на сотрудничество с Арендт. Йозефталь и Арендт пытались прийти к согласию по вопросу о том, кого же нужно перевозить из Берлина во Францию. Было непонятно, как распределять сертификаты, ведь переезд в Палестину после начального обучения во Франции требовал новых гарантий. А французская сторона желала не только получать гарантии от немецких еврейских организаций, но и иметь право голоса при отборе кандидатов. К тому же Арендт постоянно общалась с французскими учреждениями, не имея на то мандата от кого бы то ни было. Поэтому она старалась как можно четче все согласовать с Йозефталем, чтобы не допускать неверных высказываний. Сплошная эквилибристика. По-видимому, это положение представлялось Иерусалиму, Лондону и Берлину слишком опасным, поэтому апрельский договор с Арендт был заключен только на полгода.

Помимо прочего, Арендт должна была отчитываться о своей работе. В начале мая она отправила восьмистраничный доклад о текущей ситуации и своей деятельности, который сам по себе заслуживает полноценной монографии. Эти страницы показывают, как пристально Арендт следила за деталями чрезвычайно сложной, многослойной ситуации и насколько проницательно она действовала ввиду катастрофического положения евреев Европы. Одна только расшифровка намеков, сделанных при помощи имен и должностей, достойна отдельной статьи. По этому краткому докладу видно, что все понимали: их работа ведется на краю пропасти.

Отчет Арендт был написан 7 мая 1939 года – через шесть недель после взятия Мадрида генералом Франко, когда почти полмиллиона сторонников республиканцев и части республиканской армии бежали во Францию, и спустя месяц после переизбрания Альбера Лебрена на пост президента Франции еще на семь лет. Адресатом отчета указан Георг Ландауэр в Иерусалиме, сотрудник Центрального бюро по переселению немецких евреев. Первым делом Арендт сообщает, что для переправки из Германии во Францию как можно большего числа “халуцим” (первопроходцев) лучше всего подходят чешские визы. Далее она подробно объясняет, почему их легче всего “продать” французам. Главные причины: во‐первых, существует традиционный поток трудовых мигрантов из Чехословакии во Францию, во‐вторых, этих мигрантов можно не декларировать как беженцев и тем самым избежать излишнего внимания властей. Поэтому Арендт не консультировалась с двумя центральными на тот момент учреждениями по делам беженцев. Она обошла стороной Жака Эльбронера – юриста и члена Государственного совета, эксперта по вопросам беженцев, обладавшего множеством связей в высших эшелонах. Он был давним другом генерала Филиппа Петена, позже возглавившего так называемое правительство Виши в неоккупированной Германией части Франции. Эльбронер же в конце ноября 1943 года был отправлен в лагерь Освенцим и тут же убит в газовой камере.

В неведении о запланированных шагах оставалась еще одна не менее известная во Франции личность: Луиза Вайсс. Эта журналистка, писательница, феминистка и политик уже имела статус живой легенды, когда в декабре 1938 года возглавила новую организацию – Центральный комитет беженцев (Comité (central) des réfugiés) – вместе с уполномоченным парижского епископа по делам беженцев Бернаром Офре. Вайсс тесно сотрудничала с Жюльеттой Штерн из ВИЦО и могла бы счесть немецкие планы контрпродуктивными для французской стороны, так что было решено ее в них не посвящать.

Арендт предпочла обратиться к эксперту французских министерств сельского хозяйства и труда Уильяму Уалиду – профессору права родом из Алжира и активному члену Всемирного еврейского союза (Alliance Israélite Universelle), также обладавшему широкими связями в политических кругах. Он разъяснил Арендт ситуацию и высказался за прямое размещение прибывающих из Германии будущих земледельцев и ремесленников. Вместе с Розенблютом Арендт составила и согласовала с Уалидом просьбу на имя Марселя Паона, который, в свою очередь, был хорошо знаком со многими немецкими эмигрантами и сотрудничал с разными группами левой политической ориентации. В прежние годы Паон поддерживал аграрные планы еврейских организаций и в 1926 году написал научную статью об иммиграции во Францию, привлекшую большое внимание в том числе в Германии. На него Арендт и сделала ставку. Ее целью было привозить людей в страну так, чтобы об этом не узнало ни одно государственное учреждение по работе с беженцами. Это намерение поддержал крупный диабетолог из Страсбурга Жозеф Вейль, который сам регулярно устраивал еврейских беженцев на работу на фермах и других сельскохозяйственных предприятиях. Впоследствии он ушел в подполье и помогал спасать детей, работал врачом в разных концлагерях, в том числе в Гюрсе. Его монография 1946 года “Доклад об истории лагерей для интернированных в оккупированной Франции”[242] считается первой научной работой о лагерях. Арендт везло с партнерами по работе.

Размещение и содержание детей и подростков в рамках Молодежной алии оказалось непростым делом. Примерно 350 подростков тринадцати – семнадцати лет имели право приоритета и финансировались по большей части семьей Ротшильд, у остальных 150, треть из которых были из Чехословакии, имелись другие гарантии для пребывания во Франции. Острая необходимость оказывать помощь детям и подросткам из Восточной Европы посредством Молодежной алии, естественно, приводила к коллизиям, так как число сертификатов на переселение было ограничено и найти учреждения, готовые дать финансовые гарантии, было тоже очень трудно. Действия национал-социалистов привели к серьезным проблемам задолго до нападения на Польшу 1 сентября 1939 года. Необходимость расставлять приоритеты, конкурентная борьба, появление иерархии жертв – Арендт прекрасно понимала эти проблемы и пыталась в своем отчете подумать “обо всех”.

Для детей и юношества приходилось искать новый путь. Заявки на пересечение границы целыми коллективами чиновники определенно не одобрят, в этом Арендт и ее собеседники придерживались единого мнения, как она пишет в отчете. Поэтому ее коллега из ВИЦО Жюльетта Штерн подыскивала сионистские и другие женские организации, среди прочего в Меце и Кольмаре, которые могли бы организовать прием детей в семьях. Этот путь требовал перенаправления расходов, из‐за чего возникли конфликты с другими городами и организациями, которые настаивали, чтобы выполнялись ранее данные гарантии поддержки. Об этих обстоятельствах Арендт беседовала с Андре Бором, также занимавшим руководящую должность во Всемирном еврейском союзе. Семнадцатого декабря 1943 года он, его жена и четверо их детей были отправлены в Освенцим и там убиты в газовых камерах.

В связи с чешскими детьми появилась информация, что в Чехословакии готовятся так называемые “детские транспорты”, для чего создана специальная комиссия, и о ней Арендт говорила с Шатнером и Розенблютом. С чешскими партнерами была установлена связь, и было решено поддержать инициативу силами ВИЦО и Молодежной алии[243].

Завершает отчет поименный список детей, подростков и мужчин в возрасте до двадцати семи лет, которых Арендт знала лично; они прошли медицинское обследование и частично уже устроены на сельхозпредприятиях.

Через две недели от Ландауэра пришло подтверждение получения отчета, в котором он дважды подчеркивает, что не высказывается “по существу дела”, поскольку Арендт должна “сотрудничать с Лондоном”.

Однако Лондон не реагировал, как не реагировал в последующие недели и Иерусалим, хотя Арендт регулярно посылала запросы о своих дальнейших действиях. Она должна была размещать детей, подростков и взрослых, но ее корреспонденты и их зоны ответственности менялись, правила выдачи виз и въезда перекраивались. Очевидно, в этой ситуации никто не хотел брать на себя ответственность за решения. C июня 1939 года в полномочиях партнеров царила неразбериха, люди действовали на основе сведений разной давности. Поскольку сама Арендт не была вправе принимать решения, каждый разговор, каждый запрос, каждое ходатайство приходилось с кем‐то согласовывать. Переписка для всех участников стала головоломкой, и не обходилось без недоразумений.

В таких условиях добиваться результатов было крайне трудно. Если же почитать помимо корреспонденции самой Арендт и другие письма по этим вопросам, отправленные за пределами цепочки Берлин – Иерусалим – Лондон – Париж, то в принципе складывается картина координируемой системы переписки “вопрос – ответ” (всегда с двумя копиями писем), однако трудно выудить из этой путаницы точные цифры, сколько же человек из той или иной страны удалось переправить в Палестину. Так, например, упоминаются 800 детей и подростков из Чехословакии, которых нужно было срочно разместить на проживание. В этой связи Арендт предприняла некоторые действия и привлекла к работе Жюльетту Штерн, представительницу ВИЦО. Дамы сформулировали многостраничный “меморандум”, в котором максимально подробно описали будущее сотрудничество и его цель. Кроме того, Арендт снова обратилась к Жозефу Вейлю, и тот сразу же разработал план спасения восьми сотен детей. Для этого он, по словам Арендт, подключил Филиппа Сéрра, бывшего министра труда, который впоследствии присоединился к Сопротивлению.

Арендт продолжала работать и неустанно информировала своих руководителей. В чешские бюро Молодежной алии она писала без посредников, перечисляла возможности, имевшиеся во Франции (например, трудоустройство на сбор урожая), и налаживала контакты с другими организациями, способными оказать содействие. Пятого июля 1939 года об этой инициативе и других действиях был отправлен доклад Ландауэру в Иерусалим и Розенблюту в Лондон. Арендт все‐таки связалась с Луизой Вайсс и вышла на бывшего посланника Франции в Чехословакии мсье Делакруа. Они вместе взялись за министерство внутренних дел, пытаясь изыскать пути для эвакуации 800 детей и подростков. В последнюю минуту из‐за “обострения международных отношений” пришел отказ на выезд группы. Но команда не сдавалась: поскольку это “дело государственной важности” (слова Арендт), они должны бороться за то, чтобы вызволить хотя бы 50 человек; для этого планировалось послать в министерство внутренних дел делегацию с видными деятелями. Вероятно, число 50 ей назвали в министерстве. Для этого дела предстояло мобилизовать французские семьи, которые должны были дать гарантии по содержанию приглашаемых детей. При всем этом Арендт не преминула отметить, что бывшему посланнику хотелось бы, чтобы эти дети “не были неарийцами”. Видимо, не было гарантий, что дети смогут остаться единой группой. В итоге “обе Штерн” смогли предъявить 47 гарантийных писем.

Оставалось еще 750 чешских “первопроходцев”, о которых Арендт не забывала. В докладе она называет конкретных контактных лиц и партнеров в организациях и разных министерствах, выразивших заинтересованность в рабочей силе. Намечались подвижки.

Сложнее от министерств было получить – несмотря на большой спрос на учеников в сфере сельского хозяйства – разрешения на “распределение местного юношества”, то есть тех, кто уже находился во Франции. “Антисемитизм в администрации” препятствовал доступу к свободным местам в училищах, имевшимся в достатке.

В самом конце доклада сообщается: визит в учебный сельхозлагерь в Туре прошел успешно. Арендт явно много разъезжала.

Еще один меморандум был составлен Жюльеттой Штерн и Ханной Арендт исключительно по их инициативе, и одной из его целей было снять с Молодежной алии ярлык “сионистской” организации. Что, очевидно, все еще оставалось проблемой во Франции даже в августе 1939 года.

Текст меморандума на английском языке начинается с заявления, что французские отделения ВИЦО и Молодежной алии объединяют усилия, чтобы вместе работать на благо Палестины, чем они занимались с февраля 1938 года, но по отдельности – и, стоило бы добавить, нескоординированно.

Образовался комитет, в который наряду со Штерн и Арендт вошли их “старые знакомые”, например Люба Фильдерман, которую Арендт впервые представила как докладчицу в 1934 году, а также очень состоятельный коммерсант и сионист Морис Фархи, соучредитель сети супермаркетов Prisunic, появившейся в 1931 году. Арендт впервые наделяется титулом “генеральный секретарь”!

С французской стороны гарантируется, что будут приняты 56 молодых людей из Праги. В дальнейшем подписанты будут сотрудничать с Луизой Вайсс и ее комитетом не только в таких случаях, как этот, чтобы иметь возможность реализовать планы по спасению евреев. Поэтому впредь лица, имеющие родственников в Чехословакии, Польше, Австрии и Германии и способные выступить гарантами их эмиграции, смогут обращаться напрямую в ВИЦО в лице Вайсс. Также достигнута договоренность о сотрудничестве с некой немецкой организацией в Лондоне, принимающей детей и молодежь. Гарантии, данные новой организации, и финансирование ее сотрудников берет на себя французское отделение ВИЦО.

Все это не освобождало Арендт от обязательной отчетности перед Иерусалимом, Лондоном и Берлином. Ввиду расширения ее деятельности эти письма требовали особого внимания. Разумеется, она по‐прежнему должна была отправлять подробные финансовые отчеты о полученных и потраченных средствах, докладывать о дальнейших планах действий и идеях.

В случае с детьми из Чехословакии Арендт уже вскоре смогла доложить об успехах: планами спасения детей заинтересовались также религиозные еврейские организации. К тому же появилась возможность принять, помимо одобренных к этому времени 56 человек, и других, преимущественно сирот и детей с одним родителем. Для этой акции были разработаны специальные анкеты, составлены личные дела детей и начата обширная переписка. Как написала Арендт Ландауэру и Розенблюту в конце июля 1939 года, Луиза Вайсс добилась, чтобы эта акция не осталась единичной: в планах было привезти 100 сирот из Вены, их готовы были принять.

Конечно, всякий раз речь шла о деньгах и о том, кто с кем сотрудничает, чтобы в итоге всей процедуры состоялось спасение людей. Конечно, всегда что‐нибудь шло не по плану, конечно, все работали слишком много – однажды Арендт написала, что хочет какое‐то время отдохнуть на окраине Парижа и отказывается от половины жалованья, – и конечно, все ждали ответов друг от друга слишком долго.

Соломон Адлер-Рудель, работавший в Лондоне и навещавший Арендт в Париже, очень скоро с ней поладил. Во всяком случае, к лету 1939 года она хорошо его знала. Были ли тому “виной” их совместные визиты в популярный шведский бар Chez les Vikings на Монпарнасе? По крайней мере, Ханна Арендт вспоминала о них в 1941 году в Лиссабоне.

Однако постоянные неудачи, которые в эти недели происходили то ли из‐за произвола судьбы, то ли по случайности, для работы Арендт имели экзистенциальный характер. Так, ничем не закончился проект по переселению детей из Чехословакии, для которого многое сделали Жюльетта Штерн, Луиза Вайсс и другие: вывезти детей не удалось. Двадцать пятого августа 1939 года, после того как Генриетта Сольд подключилась к переписке по этому вопросу, Арендт пришлось написать ей, что акция провалилась.

Месяц спустя – решение было принято еще в середине сентября – Мартин Розенблют уведомил Ханну Арендт, что Иерусалим больше не будет оплачивать ее услуги. Это письмо написано по‐английски. Розенблют выразил благодарность за активность Арендт и заверил, что последнее жалованье и возмещение расходов она получит в ближайшее время. “We hope that in future, too, you will be able to give these problems your attention as far as circumstances permit. With kind regards, Yours sincerely, Dr. Martin Rosenblüth”[244].

Так закончилась работа Ханны Арендт в Молодежной алие, продлившаяся без малого пять лет.