Парижские доклады Арендт в 1936 году после полуторалетнего молчания стали первым сигналом: ей есть что сказать эмигрантской общественности. Это была попытка представить публике, вынести на обсуждение почти готовую монографию о новом антисемитизме, анонсированную еще в 1934 году, возможно, чтобы теперь что‐то в ней исправить или дополнить.

В архиве Арендт есть машинописная рукопись из 159 страниц, совершенно очевидно предназначенная для издания. Монография состоит из пяти глав; на последнем ее фрагменте (“Дворянство становится антисемитским”) стоит надпись “рабочий экземпляр” и нет номера главы, но этот фрагмент явно не заключительный: на последней сохранившейся странице есть отсылка к следующим главам. На рукописи чужой рукой надписан год “1937/38”, а это намекает, что перед нами переработанные материалы парижских докладов. Однако почти все источники из списка литературы датируются 1933 годом и ранее[216], а это значит, что довольно большие фрагменты рукописи сохранились в том виде, в каком они были написаны еще в 1934 году.

Вопрос датировки здесь важен, ведь до так называемых Нюрнбергских расовых законов 1935 года многие наблюдатели за происходящим в Германии сомневались в устойчивости национал-социалистской диктатуры. Но только не Арендт.

Ее пессимизм хорошо заметен и в этой рукописи. Еще во время ее написания Арендт не сомневалась, что антисемитизм в такой форме мог прийти к власти только в Германии. Так, она начинает с трактата Кристиана Вильгельма фон Дома “О гражданском совершенствовании евреев” (1781) и на той же странице отсылает читателя к “Разоблаченному еврейству” (1700/1711) Иоганна Андреаса Эйзенменгера – книге, которую евреи-современники сочли чрезвычайно зловредным “компендиумом” всего античного и средневекового вранья об опасности евреев для того или иного национального большинства. Две этих книги считаются классическими примерами антисемитизма, их часто противопоставляют друг другу, но Арендт обращает внимание и на третью – “Против евреев” (1803) Карла Вильгельма Фридриха Граттенауэра – и связывает ее с образованной элитой эпохи Романтизма: с Брентано, Арнимом, Клейстом, их родственниками и влиятельным Христианско-немецким застольным обществом. Наконец она пишет и о “Победе иудейства над германством” (1879) Вильгельма Марра, представляя читателю, так сказать, все порождения “мечты”, уже почти воплотившейся в жизнь, ведь с 1933 года Германией правили национал-социалисты, “движение, ключевое слово которого – «антисемитизм»”. “Почти”, потому что на момент создания рукописи еще оставалось “одно только исключение: многократно предлагаемое решение еврейского вопроса, состоящее в убийстве всех евреев”.

Так Арендт начинает анализ антисемитизма, который должен был стать и анализом еврейской истории – ведь, по ее убеждению, одно не могло существовать без другого.

Для этого анализа она выбирает особый язык – язык демонтажа и демонстрации произошедшего. “Жалких лет свободы”, к тому же еще и “условной”, явно хватило, чтобы немецкие евреи стали воспринимать восточноевропейских евреев с чувством высокомерия и превосходства. Но за несколько дней 1933 года немецких евреев вернули в реальность: больше не было места превосходству, нужно было спасаться бегством. Оставшиеся считали виноватыми самих себя, а “евреи с востока” констатировали, что их собратья из Германии “безнадежно слабы”.

Далее Арендт пишет: 1933‐й стал годом, обозначившим “истинное окончание эпохи гражданской эмансипации и послаблений для евреев”, положив конец безопасности в западном мире и в то же время подав сигнал, что новые надежды на безопасность на Востоке “иллюзорны”. Раз такие вещи могли происходить в Германии, значит, было лишь вопросом времени, когда что‐то подобное случится где угодно. Происходящее с немецкими евреями для Арендт было “ярким примером”, призывом к другим народам “начать борьбу на уничтожение”, ведь они имеют дело со слабым противником.

“Немецкая катастрофа” и слабая реакция на нее как со стороны немецких евреев, так и со стороны “мирового еврейства” проливают свет на последние полтора столетия, то есть десятки лет эмансипации. Текущая ситуация могла развиться только в Германии, в исторически сложившейся структуре, которая всегда была проникнута антисемитизмом и не нуждалась в иной отдушине или козле отпущения. Это развитие не замечали, поскольку история евреев всегда описывалась как история жертв. Согласно Арендт, в XIX веке сформировались два варианта этой истории: на Западе была надежда влиться в “мировую историю”, без багажа страданий и без Бога, на Востоке же была сконструирована “национальная история”, искавшая “еврейские следы” в историях отдельных стран и при этом “все‐таки” доказывавшая существование еврейского народа, в то время как западный вариант истории уже достиг своей конечной цели. “Реформистская синагога” стала воплощением особенности, больше не желающей быть особенной.

Однако представители ни той, ни другой концепции не понимали одного – и эта мысль Арендт важна для всего ее дальнейшего исследования: обе эти модели рассматривали антисемитизм лишь как “мнение” частных лиц, что стало роковой ошибкой. Ведь “нашей истории” – на протяжении всей монографии Арендт говорит как еврейка – хотелось в конечном счете раствориться в истории окружающего большинства. “Евреи были всего лишь немцами” – заслуга сионизма в том, что он развеял эту безмятежную догму. Но и он заблуждался, подставив на место ассимиляции, приспособления, уподобления идею о двух сущностях: того или иного “народа-хозяина”[217] и евреев, причем обе эти сущности вечные и неизменные. Таким образом, обе интерпретации ведут к опасному заблуждению, так как обе они дают возможность только неевреям определять историю евреев.

Арендт приводит в пример книгу Отто Хеллера “Закат еврейства: еврейский вопрос, его критика и решение посредством социализма”[218], чтобы на ее примере показать драматичный тупик, в котором оказалась еврейская историография как часть анализа современности. Только вот Хеллер, родившийся в 1897 году в Брно и умерший в конце марта 1945 года от истощения в Эбензее – филиале концентрационного лагеря Маутхаузен, – не был ни настоящим теоретиком, ни знатоком предмета, о котором он писал. Хеллер с 1936 года жил в Париже, его книгу перевели на французский, но она никогда не играла той роли, которую ей приписывала Арендт: эта книга ни для кого не была показательной и не отображала никаких общих тенденций.

Гораздо важнее был анализ настоящего, проведенный самой Арендт. Она видела фатальную ошибку в том, что евреи воспринимали текущее состояние эмансипации, задаваемое немецким большинством, не как повод переосмыслить собственные действия, а как стимул приспособиться к тем или иным обстоятельствам. В итоге немецкие евреи столкнулись с “истинным представителем” немецкого народа – с Гитлером; тот дал им понять, что они – “раса”, для которой он издает особые предписания и законы.

В этот момент единственно возможными формами реакции для большинства немецких евреев были оцепенение, беспомощность и бегство, но у сионизма со времен Теодора Герцля была иная стратегия действий в изменяющихся условиях – сохранять еврейскую сущность перед лицом антисемитизма, сущность, не меняющуюся как раз из‐за того, что с ней ведется борьба на уничтожение. Из этого, согласно Арендт, вытекает сходство национал-социалистской догматики с сионистской: первые хотят полностью исключить, “искоренить” то, что своей чужеродностью и принципиальной инаковостью не вписывается в их картину мира, а сионизм настаивает на том, что еврейская инаковость должна искать возможность для своего развития, ибо только так она может полностью осознать свою сущность. Что Герцль с его экономическим анализом, что Мартин Бубер с его “псевдофилософской глубиной”, оба получали результат, которого они, каждый по‐своему, пытались избежать: сущность, требовавшую спасения, они подстраивали под ту или иную современность, под “дух времени”.

Арендт приходит к горькому выводу: “Несостоятельность сионистского движения перед лицом реальной Палестины – это одновременно несостоятельность иллюзии автономной, изолированной еврейской политики”.

Первая глава рукописи создана явно до работы Арендт в Молодежной алие. Но впоследствии она могла убедиться: “еврейской политикой” заниматься можно, по крайней мере в форме реакции на экзистенциальную угрозу всем евреям. Ведь она снова и снова повторяла тезис о том, что Германия – это лишь первый этап в истории нового антисемитизма и что евреям грозит опасность полного уничтожения.

Первая глава названа “Классическая страна антисемитизма” и рассматривает развитие ситуации в Германии как катализатор для общеевропейской гомогенизации разных еврейских сообществ, каждое из которых обладало специфической историей и контекстом. Приход Гитлера к власти уравнял всех евреев, придал всем одинаковую динамику, пусть и с по‐разному ощущаемыми последствиями: немецкий антисемитизм универсален, он стремится охватить всех, он ко всем обращается как к врагам. За величайшими достижениями, восприятием как образца для подражания и заслуженным уважением последовало падение в пропасть; для Арендт арка от Лессинга до Розенбергова “Мифа XX века” – часть повествования, где евреи сначала “дорастают до людей”, а затем человеческая сущность евреев оспаривается.

От Лессинга до Розенберга произошел решающий шаг: абстракция, она же горделивое обобщение, превратила живых евреев в принцип, в носителей свойств, сливающихся в одно – образ злодея. Поначалу приравнивание еврея к злодею было для антисемитов достаточным достижением, они еще не стремились сделать дальнейшие выводы из этой формулы. Эта возможность была предоставлена следующим поколениям.

В начале книги было важно показать, что антисемитизм стал возможен, приемлем обществом и “научно обоснован”. Вторая глава “Антисемитизм и юдофобия” пытается подвести итог этому процессу. Арендт настаивает: современный антисемитизм покоится на убеждении, что процессы социальной дифференциации должны быть повернуты вспять. Из-за ассимиляции и юридического равноправия евреям грозит “исчезновение”, и предотвратить возникновение амальгамы можно лишь путем четких дефиниций и категорий.

Его историю [нового антисемитизма. – Т. М.] можно рассматривать как историю идентификаций – крайне произвольных идентификаций, которым присущ лишь самый минимум реального содержания, когда речь идет о евреях; чрезвычайно необходимых идентификаций с точки зрения дискуссий того времени[219].

В третьей главе, “Ростовщики, парии, паразиты”, история евреев реконструируется в социологических и экономических категориях. При этом существенно, что благодаря социальному и экономическому развитию в XIX веке все эти три ярлыка устарели, но именно поэтому их и навешивали на евреев. Еврей – иной – не современен; из‐за своих свойств он остался заключен в том, что воспринимается как устаревшая традиция. Он остается парией и ныне – “без права и родины, гражданин никакой страны”. В этом качестве евреи снова оказываются паразитами, ведь даже беженцам надо где‐то жить, и таким образом становятся “обществом за пределами общества – кастой”. Здесь Арендт впервые формулирует тезис, ставший впоследствии знаменитым, хотя второе ключевое понятие – парвеню – пока отсутствует. Результатом еврейской эмансипации могут стать лишь два типа личности: парвеню и пария.

Типы, а точнее, идеальные типы[220] – это еще и исторические личности, череду которых Арендт представляет в четвертой главе. В них ее интересует приоритет экономики как возможность успеха, вопросы прав и в итоге участия в общественной жизни. У них нет никакой возможности прорыва, самое большее, чего они могут добиться, – улучшение правового статуса. Так называемые придворные евреи еще долго оставались “исключенными”, поскольку пользовались привилегиями, которых могли лишиться в любой момент. Роспуск гетто в XVIII веке можно было бы интерпретировать как размывание границ, но тогда же стала заметнее бедность евреев, и богатые в стремлении отделиться от своих бывших собратьев по несчастью стали переезжать подальше от них. Падение стен делает разницу между “западными” и “восточными” евреями Европы еще более наглядной, и тогда появляется возможность эксплуатировать их противоречия.

Пятая глава посвящена “евреям-исключениям”, то есть тем, кто в силу своей исключенности из еврейской среды может предложить такое пространство, которое принимается из интереса, любопытства или восхищения, по крайней мере в среде образованных сословий, – Арендт видит в этой ситуации основу для возникновения еврейских салонов. Это окно возможностей быстро закроется, как покажет шестая глава: тесная связь – уже не “только” экономическая – между дворянством и евреями приводит к новому ресентименту. С точки зрения буржуазии, евреи и дворяне в равной степени выступают за революции и радикальные перемены и таким образом в равной степени угрожают статусу-кво. Ресентимент удваивается, поскольку дворяне не хотят оказаться “на стороне евреев”.

По мнению Арендт, это имело далекоидущие последствия: те, кто противостоял государству, считали антисемитизм наиболее привлекательным и, соответственно, практиковали его. Связь “евреев-исключений” с государством была излюбленной мишенью антисемитов нового времени, ибо что же это за государство такое, что своих людей обирает, а бенефициаров ситуации наделяет дополнительными привилегиями?

До тех пор, пока антисемитизм не сможет найти связи с масштабными историческими дискуссиями своего времени и пока его носителем не станет хотя бы один цельный слой народа, он не имеет политического значения и не представляет опасности для евреев[221].

Однако если это происходит, антисемитизм обретает четкие черты и становится политической, то есть касающейся всего общества, проблемой. Тогда он представляет опасность, поскольку ставит вопрос о солидарности, прощупывает границы, прежде всего границы государства, которое должно заботиться о внутренней стабильности и видеть всю ситуацию в целом, а не только чьи‐то частные интересы. Возможности для прорыва антисемитизма, пишет Арендт, предоставляют как раз ассимилированные евреи. Они хотят пользоваться свободами, но в то же время сохранять самобытность и извлекать выгоду из социальной модернизации. Однако ни успех, ни провал не должны привлекать внимания. Ведь зависть и злорадство – две эмоции, связанные с укорененными антисемитскими стереотипами, и они способны производить собственные импульсы. Но пока еще до этого не дошло. Функции евреев и их образы в общественном сознании не раз еще изменятся.

С одной стороны, государство понимает, что реформы должны приносить пользу всем. Это понимание нужно поддерживать, и потому политический заказ должен быть таким: распространять образование и воспитание как средства укрепления возникающей буржуазии. Способность быть одновременно евреем, буржуа и немцем – вот цель, к которой нужно стремиться.

Однако буржуазия формировалась постепенно, и, как и любому новому классу, ей пришлось потеснить существующие или окрепнуть настолько, чтобы другие слои общества признали ее формы экономической деятельности и жизни. В первую очередь это коснулось дворянства. С точки зрения аристократии, бенефициарами прогресса казались буржуа и евреи – две общности новой эпохи сплавились в один образ. Антисемитизм в его новой форме одновременно антибуржуазен.

Итак, в июле 1936 года Арендт закрыла парижское бюро Молодежной алии, а поездка в Женеву стала для нее первой разлукой с Блюхером. Вполне возможно, что тогда она работала над рукописью об антисемитизме; продолжала ли она писать биографию Рахели Фарнхаген – неизвестно. Она определенно занималась историей Франции и специфического французского антисемитизма – о них идет речь в вышеупомянутой рукописи. С кем Арендт встречалась в Женеве, какие сведения она там получила – все это тоже неизвестно. Во всяком случае, там находились многие видные представители сионизма: Блюменфельд, Бен-Гурион, Вейцман и человек, ставший после эмиграции из Киева в Париж в 1920 году одной из центральных фигур сионизма во Франции, – Исраэль Ефройкин, брат второй жены Блюхера. Ефройкин родился 24 января 1884 года в литовском городке Векшняй, 6 декабря 1927 года вместе с женой Малкой и рожденным в России сыном Жюлем получил французское гражданство и с тех пор усилил свою деятельность в стране и на международном уровне.

Ханне Арендт было не обязательно ехать в Женеву, чтобы познакомиться с будущими (самое позднее – с осени 1936 года) коллегами по Комитету в поддержку Давида Франкфуртера, застрелившего Густлоффа. Хотя там был, например, Жорж Зерафа (родился в 1887 году в Алжире), сооснователь существующего поныне философского журнала Esprit, успешный банкир, “ответственный еврей”, активист и эссеист, установивший связь с Франкфуртером сразу же после убийства. Разумеется, присутствовал в Женеве и Анри Торрес, один из адвокатов Франкфуртера. Также в комитет вошли скульптор Наум Аронсон, уроженец Российской империи[222]; банкир из Швейцарии Эмиль Гутман; сионистский деятель и успешный предприниматель Морис Урданг; сионист российского происхождения Эли Эберлин[223], ставший во Франции юристом; исследователь антисемитизма и историк Элиас Чериковер[224]; и, наконец, лингвист и журналист Зелик Калманович[225], впоследствии умерший от истощения в концлагере Вайвара в Эстонии[226]. Осталось назвать только второго главу комитета – Шалома Шварцбарда. Всех этих людей объединяла одна цель – поддержать Франкфуртера, обеспечить адвокатов материалами и информировать прессу о подоплеке процесса.

Участие Арендт в деле Франкфуртера не ограничивалось лишь координацией деятельности комитета: она хотела быть на месте событий, чтобы еще до начала процесса успеть пообщаться с представителями прессы и членами еврейских организаций. Иcраэль Ефройкин выделил ей тысячу франков на почти недельную поездку в конце ноября 1936 года. Перед этим удалось пригласить в Париж второго адвоката подсудимого Файта Вюлера, чтобы обсудить стратегию защиты. Комитет разыскивал свидетелей, которые дали бы показания в пользу Франкфуртера, однако эти усилия не увенчались успехом. Вюлера не впечатлили предложенные варианты помощи, а показания свидетелей швейцарский суд учитывал крайне ограниченно: за все время заседаний с 9 по 14 декабря 1936 года выслушали только вдову Густлоффа[227].

В конце концов Франкфуртера приговорили к восемнадцати годам колонии за вычетом восьми месяцев в следственном изоляторе. Помилование он получил в 1945‐м. Суд отверг аргументацию защиты, согласно которой убийство следовало рассматривать в связи с так называемой еврейской политикой Третьего рейха. Хотя это и стало поражением, которое Арендт и многие другие сторонники подсудимого считали следствием адвокатской стратегии, во время процесса прозвучали резкие высказывания в адрес Третьего рейха. Не последнюю роль в этом сыграли и 260 страниц материалов о нацистской Германии, собранных в том числе и комитетом при участии Арендт[228]. После оглашения приговора деятельность комитета продолжилась: устанавливались связи с целью сотрудничества с другими еврейскими организациями, в том числе в Великобритании, США и во Франции.

Когда Арендт прекратила свою деятельность в “комитете Франкфуртера”, точно определить не удается. Однако в феврале 1937 года французские газеты сообщали, что Ханна Арендт прочла под эгидой ВИЦО курс лекций “Об исторических причинах антисемитизма в Германии” на французском языке. Были эти лекции открыты для публики или предназначались только для членов ВИЦО, неизвестно. Репортеры подчеркивали, что курс Арендт стал первым мероприятием немецкой секции ВИЦО на французском языке.

Об иных публичных выступлениях Арендт за весь остаток 1937 года ничего не известно. Но, во всяком случае, можно предположить, что она занималась в это время рукописью об антисемитизме, сосредоточившись на французском антисемитизме, особенно на деле Дрейфуса и реакциях на него. Поскольку Арендт сама упоминала о том, что материалы, использованные в ее объемной статье “От дела Дрейфуса до сегодняшней Франции”, были опубликованы в основном до 1937 года, можно сделать вывод, что она занималась этой темой примерно в этот период[229]. И конечно, Арендт имела возможность внимательно отслеживать публикации об историческом судебном процессе, появлявшиеся после смерти Дрейфуса 12 июля 1935 года. Знаменитый офицер, умерший в возрасте семидесяти пяти лет, естественным образом вернулся в народную память французов, ведь в соседней стране антисемитизм стал государственной доктриной. Арендт чуть ли не ежедневно натыкалась на упоминания Дрейфуса в газетах, в том числе в тех, где публиковалась она сама и ее знакомые; там же упоминалась и личность, которая заинтересует ее еще больше, – Бернар Лазар.

В 1938 году Арендт, по ее собственным словам, закончила биографию Рахели Фарнхаген[230]. Скорее всего, это произошло летом, как она вспоминала в письме Карлу Ясперсу от 1952 года, самое позднее – осенью, ведь тогда она отправила рукопись на конкурс Американского союза за немецкую культурную свободу (American Guild for German Cultural Freedom) в Нью-Йорке. Первый рецензент конкурсной работы, филолог-романист и писатель Рихард Арнольд Берман, увидел в биографии Фарнхаген скорее филологическое сочинение, нежели “художественное”[231]. Удивительный отзыв. Какую редакцию он читал, теперь определить невозможно. Тот экземпляр рукописи утерян, но, по всей видимости, это была переработанная версия текста, отправленного Ясперсу.