Четвертого февраля 1936 года в Давосе Давид Франкфуртер вошел в квартиру главы швейцарского отделения НСДАП Вильгельма Густлоффа и застрелил его из недавно приобретенного пистолета. Выходец из старинной династии раввинов, Франкфуртер в 1933 году бежал от национал-социалистов в Швейцарию и с болью наблюдал за тем, как в Германии расширялись масштабы угнетения евреев. Инцидент вызвал большой резонанс: тело убитого доставили в Германию спецпоездом, Густлоффа возвели в ранг “мученика движения”, и сам Гитлер произнес речь на его похоронах. Поначалу в Германии не последовало никаких репрессий против евреев, так как на носу были зимние Олимпийские игры в Гармиш-Партенкирхене, и насилие выставило бы рейх в невыгодном свете. Однако пропагандистская машина работала на всех парах.

Немецкие евреи в эмиграции были ошеломлены; они предвидели новые ограничения и карательные меры, но при этом некоторые аплодировали чрезвычайно смелому поступку. Франкфуртер, всегда утверждавший, что действовал в одиночку – хотя нацисты, естественно, считали его участником мирового еврейского заговора и пособником либеральной Швейцарии, – напомнил людям, сведущим в истории, о жившем в Париже “герое”: 25 мая 1926 года во французской столице средь бела дня Шалом Шварцбард[200] в упор из пистолета расстрелял украинского политического деятеля и журналиста Симона Петлюру. Шварцбард считал, что Петлюра должен ответить за массовые убийства евреев в Украине во время Гражданской войны. О том, какую роль Петлюра сыграл в этих преступлениях, до сих пор идут серьезные споры, но Шварцбард, потерявший во время погромов не меньше полутора десятка родственников, был убежден, что Петлюра – главный преступник. На суде он настаивал на своей “невиновности” при поддержке адвоката, еврея-коммуниста Анри Торреса, с которым в итоге согласились трое судей и присяжные заседатели. Со времен процесса по делу Шварцбарда образовалась своего рода группа поддержки, которая теперь следила за происходящим вокруг Франкфуртера и послала наблюдателей на процесс в Швейцарию. Пока шло расследование, пресса оставалась подозрительно спокойной. Но это продлилось недолго.

Как бы то ни было, 10 февраля 1936 года Ханна Арендт сообщила коллегам, что парижское бюро закроется через несколько дней, самое позднее к концу месяца. Она написала об этом в разгар подготовки к отъезду группы, которую собирала уже несколько недель, и в этом же письме сделала еще несколько административных распоряжений. Реакция Ханса Бейта была по‐деловому холодной: он не стал вникать в этот вопрос.

Знал ли Бейт, что работа продолжится? Или вмешалась Генриетта Сольд? Во всяком случае, Арендт продолжила переписываться с коллегами и в марте отчиталась о сборе 23 тысяч франков, отметив, что всей этой суммой они обязаны визиту Сольд в Париж. Вдобавок Арендт за это время наконец удалось установить контакт с семейством Ротшильдов, которое с 1933 года все более активно участвовало в проектах помощи евреям, в том числе общинам поселенцев в Палестине. Однако в Париже существовали сотни больших и малых инициатив по спасению евреев, и Ротшильды не спешили откликаться на запросы средств. При этом они занимали видное место в еврейской жизни Франции, хотя мнения о сионизме и Палестине в семействе были самые разные. Так или иначе, Арендт смогла через Жермену Альфен, супругу Эдуара Альфонса Джеймса де Ротшильда, познакомиться с Габриэль Нелли Режиной Беер, женой Роберта де Ротшильда. С обеими баронессами Ротшильд в марте 1936 года Арендт вела переговоры о поддержке Молодежной алии.

После раздумий о том, как быть дальше – прекратить деятельность, продолжить или повременить, – Арендт пишет письмо Генриетте Сольд. Явно по важному делу, так как обращаться напрямую к Сольд по работе ей не полагалось. “Я хотела бы воспользоваться возможностью полуофициального письма, чтобы «попрощаться» с Вами. Вы поймете, что любые слова, приходящие мне на ум, прозвучат слишком избито, чтобы сказать их Вам”, – написала Арендт 2 марта 1936 года.

Если в письме к Сольд Арендт искала нужные слова, то Карлу Ясперсу она писала тоном уверенным и уже почти привычным: она “много путешествует сквозь всемирную историю[201]” – после прощания с Сольд не прошло и месяца. Так Арендт пыталась установить связь с тем, кто, как ей было известно, не перешел на другую сторону.

Удивительно, что Арендт с момента переезда по Францию и до сих пор публиковалась лишь в журналах, издаваемых французскими евреями, и не сотрудничала с эмигрантскими изданиями, обосновавшимися в Париже и за его пределами. Теперь же, в 1936 году, ситуация изменилась, хотя и вышла всего лишь одна статья в немецкоязычном журнале Pariser Tageblatt, да еще и под псевдонимом-сокращением ha. Никаких сомнений в том, что это псевдоним Ханны Арендт, возникнуть не может, ведь этот ранее неизвестный текст выдержан абсолютно в том же стиле, что и прошлые ее публикации о Молодежной алие; речь в нем идет о внутренней кухне организации, читается он как анализ прошедшего визита Сольд в Париж, а некоторым образом – и как итог собственной работы, но в то же время и как план на будущее. С 1934 года в Палестину переехали более 1200 детей и подростков, еще 500 уже готовы к переезду, и, хотя затраты на двухгодичное обучение велики, отчаявшиеся родители и их дети получили надежду на будущее – все это Арендт противопоставила бытующему сравнению Молодежной алии с “крестовым походом детей”. Финал статьи демонстрировал ее оценку ситуации:

Но те, кто уже за морем, спасены: ведь принимающие их колонии обязуются впоследствии предоставить им рабочие места. Еврейское агентство заботится о них. Через два года они станут полноценными работниками, а еще через некоторое время, возможно, смогут перевезти и свои семьи[202].

Арендт выразилась предельно ясно. Ева Штерн, которая вмешивалась всякий раз, когда ее “пока-еще-невестка” (официальный развод с Гюнтером Штерном был не за горами: тот при содействии Макса Хоркхаймера готовился к переезду в США) обращалась к общественности, вряд ли знала об этой статье. По крайней мере, этот текст положил начало установлению контакта Арендт с эмигрантской общиной в публицистическом пространстве.

Арендт все‐таки продолжила – вероятно, ее об этом попросили – административное руководство по меньшей мере двумя группами подопечных, проходящих подготовку к алие, но в то же время она, похоже, стала постепенно возвращаться к научной деятельности. При этом ни в одном из многочисленных писем в Берлин и Иерусалим она не упоминала своих личных планов. Она словно внезапно возобновила проект, о котором писала в 1934 году в лондонский Совет академической помощи, – анализ современного антисемитизма.

С конца мая по конец июня 1936 года Арендт прочитала в Немецком народном университете в Париже четыре вечерних доклада на тему “История антисемитизма в Германии”[203]. Причем, согласно объявлениям в прессе, центральной темой сначала был “новый антисемитизм в эпоху Просвещения”, затем обсуждался антисемитизм в дворянской среде в эпоху Романтизма примерно до 1830 года, потом был проведен анализ работ Маркса по еврейскому вопросу, а за рассказом о самозванном “отце антисемитского движения” теологе Адольфе Штёккере последовало рассмотрение современного положения дел.

На одном из этих докладов среди слушателей, вероятно, был и некто Генрих Блюхер, также называвший себя “Генрих Ларсен”. Под этим вторым именем, самым известным его псевдонимом, он вступил в особый мир – мир, где очень рано учатся осторожно обращаться с правдой. Будучи коммунистом, работавшим в том числе на нелегальном положении, Блюхер старался либо не оставлять следов, либо запутывать их и задавать направление их интерпретации.

К 1936 году Блюхер был женат вторым браком. Еще 12 апреля 1921 года перед регистратором в загсе берлинского Шарлоттенбурга предстали “писатель” Генрих Фриц Эрнст Блюхер, рожденный 10 января 1899 года в Берлине, и Шарлотта Вильгельмина Эмилия Оствальд[204], “без профессии”, рожденная 27 августа 1889 года также в Берлине. Спустя два года последовал развод. Совсем скоро, в мае 1923 года, Шарлотта вышла замуж за “писателя” Вальтера Адольфа Германа Хоффмана, однако в июле 1932 года развелась и с ним и вернула себе девичью фамилию. Чем занимался “писатель” Блюхер до первого брака, до сих пор не ясно; возможно, этот жадный до образования пролетарий, с юности называвший себя homme à femmes[205], с 1918 года и до свадьбы был членом Коммунистической партии Германии (КПГ), куда снова вступил в 1924 году.

Его вторую жену звали Наталья Ефройкина, в Париже она представлялась как Натали. В 1932 году в Берлине она запросила гражданство Германии и получила его благодаря браку с Блюхером. Было ли получение гражданства главной целью замужества, как утверждается во многих историях о Блюхере и его женщинах? Это нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Семья Ефройкиных имела средства и связи, переезд Натальи во Францию не вызвал бы трудностей, тем более что она не была лицом без гражданства. Во всяком случае, ничто не говорит о браке только по политическому расчету. В отличие от супруга-немца, еврейка Наталья Ефройкина пересекла французскую границу уже 4 апреля 1933 года. Французским властям она сообщила, что покинула Германию из‐за антисемитских выступлений и выхода направленных против евреев указов. Она поселилась вместе с сестрой Минкой на рю Дагерр, 63, в благополучном XIV округе Парижа. В столице уже жил их брат – Исраэль Ефройкин, намного старше их; он был очень влиятельной фигурой, по крайней мере в сионистских кругах. К тому же в Париже жила их мать. В этом городе находились не только родные сестер Ефройкиных, но и знакомые. Так, например, Наталья указала в заявлении французским властям знаменитого кинорежиссера Георга Вильгельма Пабста в числе своих рекомендателей.

Если эмиграция Натальи прошла без проблем, то путь Блюхера в Париж оказался совсем не гладким. Обычно говорят, что он бежал туда прямо из Берлина, но это не так. Упоминаемая дата выезда 1 сентября 1933 года вымышлена. Ведь, несмотря на выработанную годами конспиративную осторожность, 22 августа 1934 года Блюхера арестовали в Праге после того, как он покинул Германию в связи с неким конфликтом внутри КПГ. Его переписка и библиотека, состоящая в основном из работ классиков коммунизма и литературы для кадровиков, были конфискованы, а самого Блюхера выслали из страны.

Более чем вероятно, что в Праге Блюхер встретился – единожды или несколько раз – с Хайнцем Поллаком (Полем) и его женой Шарлоттой. Познакомились они в Берлине. После ареста в Праге Блюхер во всех анкетах указывал, будто писал для “антифашистского журнала” Die Weltbühne (c 1933 по 1939 год – Die neue Weltbühne), одним из трех совладельцев которого был Поль, пока не продал свою долю в 9 процентов 30 ноября 1935 года[206]. Утверждение, что Блюхер был автором известного журнала, избавляло его от лишних вопросов; в реальности же он не написал для Die Weltbühne ни строчки. Так что отношения с четой Поль у Блюхера наверняка были очень близкие, ведь в случае разоблачения его легенды наступили бы последствия и для них.

Из Праги Блюхер перебрался в Швейцарию, где 22 сентября 1934 года явился во французское консульство в Цюрихе, подтвердил действительность немецкого паспорта до марта 1937 года и сумел получить разрешение на въезд во Францию. Через два дня он прибыл в страну, но не подал заявления на временное разрешение на жительство, поэтому два месяца спустя, 24 ноября, на его имя было выписано уведомление о депортации. Однако вручить его не смогли, так как на квартире, где Блюхер был официально зарегистрирован вместе с Ефройкиной, его не обнаружили. С тех пор он жил во Франции без регистрации по месту жительства, не говоря уже об отсутствии разрешения на пребывание. Следовательно, у него не было статуса беженца. Блюхер мог полагаться только на свой еще действующий немецкий паспорт и на историю о борьбе с нацистским режимом в роли сотрудника журнала Die Weltbühne. Былым товарищам он попался на глаза только в феврале 1935 года, и это говорит о том, что он знал, как надо скрываться в Париже. Кто ему в этом помогал, можно лишь гадать. Вероятно, помогли связи Коммунистической партии, членом которой он оставался. Или же не обошлось и без других женщин, помимо Ефройкиной? Это вполне возможно, поскольку люди, которые упоминают Блюхера, всегда очень осторожны при указании дат. Тем не менее ему не удалось полностью скрыться от товарищей, и это означает, что теперь поймать его стало проще.

Итак, 24 сентября 1934 года Блюхер – как уже сказано, дамский угодник и перекати-поле – приехал в Париж и там снова встретил Шарлотту Поль. “Лет шесть-семь” у них были отношения, как она рассказывала в начале пятидесятых, то есть начались эти отношения, видимо, еще при Веймарской республике и продолжились в эмиграции. Поль родилась в еврейской семье Арон в 1907 году в области Нижняя Лужица, выросла в Берлине, работала журналисткой, была замужем за журналистом Хайнцем Полем с 1924‐го по 1938 год, а после развода в том же году вступила в брак с писателем Мартином Берадтом, с которым и успела бежать из Германии в 1939 году. В США Шарлотта Берадт была очень стеснена в средствах. Одно время она владела парикмахерским салоном, специализирующимся на окрашивании волос, и рекламировала его в эмигрантских газетах. Рано овдовев – уже в 1949 году, – она стала перебиваться переводами; какое‐то время ей помогали Блюхер и Арендт, и позже она снова обрела известность как публицистка[207].

Отношения Генриха Блюхера с Шарлоттой Берадт возобновились самое позднее в 1952 году, когда его пригласили преподавать философию в Бард-колледж. С тех пор их тайный роман следовал строгому графику, если Арендт была в Нью-Йорке: каждый четверг вечером Блюхер ехал из Бард-колледжа в Нью-Йорк[208] к Берадт, а в пятницу возвращался к Арендт – так об этом вспоминали близко знакомые со всеми участниками треугольника, в частности помощница Арендт Лотте Кёлер. Об этом знали все – кроме Арендт. Что, впрочем, сомнительно.

Однако вернемся в Париж. Согласно несколько небрежному докладу французских органов безопасности, 1 августа 1936 года французскую границу нелегально пересекли Герберт Венер с супругой. Властям был известен и этот гражданин Германии, и его подпольная кличка Функ, и его коммунистическая деятельность в составе группы товарищей в Лондоне. В 1935 году Венер был избран в Центральный комитет КПГ и стал его самым молодым членом. Прежде чем оказаться в конце 1936 года в Москве, он успел поучаствовать в исключении из партии многих коммунистов, в том числе и Генриха Блюхера.

До 10 ноября 1936 года Блюхер был агентом партии, действовавшим незаметно для властей. В сохранившихся докладах спецслужб Германии и Франции ему не уделяли никакого внимания, он явно не бывал в кафе и ресторанах Парижа, находящихся под наблюдением. Но с исключением из партии жизнь Блюхера стала труднее, ведь он лишился покровительства коммунистов. Он был в затруднительном положении, ведь срок действия его немецкого паспорта истекал в 1937 году и ему нужно было обосновать причины своего двухлетнего пребывания во Франции, чтобы получить разрешение оставаться там дальше. Седьмого января 1937 года Блюхер заполнил заявление на признание беженцем из Германии. Согласно декрету французского правительства от 17 сентября 1936 года, немецкие граждане во Франции должны были повторно зарегистрироваться и прояснить свой статус. Целью этого декрета была выдача паспорта беженца – Сertificat d’identité et de voyage pour les réfugiés provenant d’Allemagne (удостоверение личности и проездной документ для беженцев из Германии) – тем, кто подтвердит свое право на пребывание в стране. Большое количество заявлений и внутриполитические разногласия затянули выдачу таких паспортов до декабря 1937 года.

Ради первого официального французского документа Блюхеру пришлось раскрыть карты и задним числом обосновать свой статус беженца[209]. В качестве последнего места жительства в Германии он указал Фортштрассе, 32, в районе Берлин-Штеглиц, “близким лицом” во Франции назвал жену Наталью Ефройкину, приехавшую в страну “точно так же”, как и он, а как единственный документ предъявил свидетельство о рождении (немецкий паспорт уже был зарегистрирован в 1934 году). Германию он покинул якобы 13 ноября 1933‐го, но “окончательно” – в феврале следующего года. По какой же причине? Во-первых, потому что его жена – еврейка, и она уехала из небезопасной Германии в мае 1933‐го. А во‐вторых, из‐за своей антифашистской и пацифистской деятельности. Ведь его связывало “долгое сотрудничество” с еженедельным антифашистским журналом Die Weltbühne, переехавшим в Прагу. На полицейском учете в Германии он больше не состоит и не знает, что о нем известно немцам. Он не еврей, но вот его жена – да. Из французских бумаг он мог предъявить только справку с места жительства по адресу жены, а как рекомендателей указал ее брата Иcраэля и одного местного лавочника, а позже – антиквара из парижского предместья Исси-ле-Мулино.

По-настоящему интересно, что, когда от Блюхера потребовалось назвать кого‐нибудь из немецких эмигрантов, кто мог бы дать ему характеристику, он назвал того же Хайнца Поля. Стало быть, их отношения сохранились, и легенда о том, что он пишет для журнала Die neue Weltbühne – а иногда он даже утверждал, что руководит его распространением, – могла быть подтверждена. “Я работаю журналистом, занимаюсь научной деятельностью и преподаю историю искусств” – таким ему представлялось будущее в январе 1937 года, и он оказался прав: всех этих целей он достиг в США. То есть Блюхер удивительно ясно видел и столь же ясно заявлял, чего хочет. Коммунист в некотором смысле “отбелился”: теперь он хотел вести жизнь в буржуазном ключе. В конце анкеты Блюхер дает следующие “кажущиеся целесообразными замечания”:

Причина моего прибытия в Париж и желания остаться заключается в том, что здесь находится моя жена. Она сразу же бежала во Францию, так как ее брат, господин Ефройкин, является французским гражданином и мог ей помочь. По прибытии в страну я позволил себе – через юридическую службу – направить запрос в министерство иностранных дел (в октябре 1934 года), однако так и не получил ответа.

Определить, в какой мере причиной его эмиграции во Францию была многократно упомянутая судьба его жены, не представляется возможным. Понятно, почему он описал политические и личные трудности: ему требовалось написать правдоподобную и убедительную историю, чтобы умилостивить чиновников, в чьей власти было разрешить дальнейшее пребывание во Франции человеку, живущему в Париже нелегально. В последнем предложении Блюхер пошел ва-банк, ведь на самом деле власти не игнорировали его, а наоборот, не смогли поймать. Если полистать личные дела беженцев, можно увидеть, что в таких случаях служба безопасности делегировала решение полиции, то есть в конечном счете министерству внутренних дел. Блюхер был очень мелкой коммунистической рыбешкой, плутишкой, который в Париже ничего не натворил и не попадался на глаза полиции, так что в марте 1937 года его заявление рассмотрели, и он получил паспорт беженца.

На что Блюхер жил все эти годы в Париже, об этом источники молчат, ведь он очень старался быть трудноуловимым персонажем. Высокий, худой, симпатичный, адаптивный, он с самого начала строил свою жизнь так, что о ней можно было сказать мало определенного. Однако можно подтвердить его учебу в двух педагогических училищах и два брака. Известно также, что его другом был чрезвычайно успешный композитор и поэт-песенник, автор шлягеров, оперетт и боевых маршей Давид Роберт Винтерфельд, прославившийся как Роберт Жильбер. Считается, что вплоть до конца жизни Блюхера Жильбер был его самым близким другом[210].

Ту часть истории, когда Блюхер попал под свет софитов, Арендт пережила вместе с ним: похоже, она влюбилась в него при первой же их встрече летом 1936 года, как и он в нее. То, что он без проблем получил паспорт беженца, было связано, во‐первых, с его уже упомянутой незначительностью в среде эмигрантов-коммунистов, а во‐вторых, конечно же, с прекрасным умением Арендт находить общий язык с чиновниками, ведь в Молодежной алие она приобрела массу опыта в этой сфере.

Но каков же был собственный правовой статус Арендт в Париже? Она въехала во Францию 7 октября 1933 года и в тот же день добралась до столицы, у нее был немецкий паспорт, выданный 8 августа 1932‐го, а 16 августа 1933‐го французское консульство в Праге подтвердило его действие для транзита и выдало Арендт французскую визу на один месяц. Срок действия паспорта составлял пять лет.

Семнадцатого октября 1933 года Арендт заполнила в префектуре полиции анкету, где написала, что в Париже она хочет заниматься “исследованиями”. Единственным ее рекомендателем тогда был знаменитый ученый-врач Жан Нажотт, с 1912 года профессор в Коллеж де Франс. С Нажоттом был знаком отец Гюнтера Штерна Вильям. Спустя неделю, 24 октября, жена Нажотта[211] поручилась за Штерна, как через несколько лет поручится за Арендт, ее мать и сводную сестру. Если Арендт ограничилась самыми общими словами об “исследованиях”, то Штерн заявил в анкете, что намерен продолжать свои философские работы.

В отличие от Блюхера, почти неизвестного властям, об Арендт уже было кое‐что известно. Четырнадцатого мая 1937 года она обратилась в полицейскую префектуру, подчиненную министерству внутренних дел. В документах, которые далее пошли по разным инстанциям, среди прочего значится:

После прибытия во Францию [Ханна] Штерн в Германию больше не возвращалась, но запрашивала в моем отделе несколько виз: 19 сентября 1934 г., 11 июня 1935 г. и 29 июля 1936 г. для служебных командировок в Голландию, Италию и Швейцарию. Эта иностранка покинула Германию из‐за преследований, коим подвергались евреи.

Также сообщалось, что супруг Ханны Арендт Гюнтер Штерн в мае 1936 года отплыл из Франции в Нью-Йорк. В итоге право решать, удовлетворить ли заявление Арендт, было предоставлено ответственному исполнителю Жаку Морену – юристу и специалисту министерства внутренних дел по иммиграционному законодательству. Он дал зеленый свет.

В середине января 1937 года Арендт тоже пришлось заполнять анкету на выдачу паспорта беженца. Там она охарактеризовала себя как “писательница, доктор философии”, сообщила, что ее последний адрес в Германии – Опицштрассе, 6, в районе Берлин-Штеглиц, ее муж Гюнтер Штерн в 1936 году отбыл в Нью-Йорк, срок действия ее немецкого паспорта истекает 8 августа 1937 года, и приложила свидетельства о рождении и о браке. Также она доводит до сведения французских властей, что их немецкие коллеги наложили “паспортный запрет” на обоих супругов Штерн, о чем ее муж узнал, попытавшись продлить немецкий паспорт, а сама она никогда не посещала посольство Германии.

А еще во французской анкете она сообщает, что покинула Германию из‐за преследований евреев в июле 1933 года, с августа того года живет в эмиграции и не бывала в Германии. В анкете был и такой вопрос: “Имеете ли вы еврейское происхождение в трактовке немецкого законодательства? В какой степени?” Ответ Арендт: “Je suis juive 100 %”[212].

Задержимся еще ненадолго на чете Штерн, чей брак был официально расторгнут через адвокатов несколько месяцев спустя решением немецкого суда от 13 сентября 1937 года. Штерн заявил, что в США встретил другую женщину; это давало Арендт основание заявить, что она требует развода. Чуть позже в немецких инстанциях произошло любопытное недоразумение. Дело в том, что годом ранее эмигрировавший в США Штерн попал в поле зрения гестапо. Прежде известный как “активный коммунист”, “еврей Штерн” до 1933 года читал соответствующие газеты, в том числе Die Rote Fahne и Welt am Abend, и усердно посещал собрания. Писал ли он сам коммунистические брошюры и статьи, установить точно нельзя – так сказано в рапорте от 8 января 1938 года. На этом основании предлагалось лишить Штерна немецкого гражданства, причем дата его рождения была указана как 12 июля 1912 года, что явно было ошибкой, ведь он родился в 1902‐м. Лишение гражданства относилось и к его жене – Йоханне Арндт [sic!], рожденной 14 октября 1906 года в Ганновере. Гестаповцы явно были не в курсе последних событий в личной жизни этих двоих.

Еще в начале января 1938 года гестапо навело справки в Париже. Немецкое посольство сообщило, что Гюнтер Штерн с января 1936‐го “больше не попадает в поле зрения”, но ходят слухи, что они с женой открыли в Марселе ресторан под названием Chez Chérer, “У Шерера”, он называет себя Гюнтером Шерером, а ресторан стал местом встречи эмигрантов. Консульство в Марселе подтвердило, что слухи действительно ходят, однако полной уверенности в их правдивости нет. Однако все ответственные исполнители высказались за лишение гражданства супругов [sic!] Штерн. Публикация списка № 43 в 104‐м номере газеты Deutscher Reichsanzeiger und Preußischer Staatsanzeiger от 27 апреля 1938 года официально лишила гражданства рейха “Штерна, Гюнтера Зигмунда, род. 12.07.1912 [sic!] в Бреслау”. В том же списке было объявлено и о лишении гражданства его предполагаемой жены, обозначенной как “Арндт [sic!], Йоханна, род. 14.10.1906 в Ганновере”. Таким образом, Ханна Арендт, на которую в гестапо, очевидно, не завели отдельного дела, лишилась гражданства “за компанию” с Гюнтером Штерном, в том числе и потому, что она якобы продолжала с ним конспиративное сотрудничество. Ошибки привели к желаемому для гестапо результату. Исполнителем лишения гражданства стал на тот момент штурмбанфюрер СС Курт Пауль Вернер Лишка, начальник отдела гестапо II B, который через несколько лет в Париже будет одним из руководителей отправки не менее 73 тысяч евреев из транзитного лагеря Дранси в лагерь смерти Освенцим[213].

Блюхер и Арендт стали парой предположительно летом 1936 года – и сразу же разлучились, так как Арендт уехала в Женеву.

В Женеве Арендт снова остановилась у Марты Мундт. Ей надо было встретиться с матерью, посетить учредительное собрание Всемирного еврейского конгресса и написать о нем репортаж. Она написала в Прагу главному редактору Die neue Weltbühne Герману Будзиславскому и пообещала прислать текст о конгрессе, а также сообщила, что собирается что‐нибудь написать и для конкурирующего журнала Das neue Tagebuch. Гарантом этого дерзкого плана выступил доктор права Курт Розенфельд, который после бурной социалистической и лево-социал-демократической деятельности в качестве депутата, партийного активиста, теоретика и адвоката на многочисленных процессах (самый известный его подзащитный – Карл фон Осецкий, чьим делом он занимался самое позднее с 1931 года) был лицом без гражданства. В ответе Будзиславскому Розенфельд пишет, что знает “госпожу Арендт-Штерн уже много лет”: “Я убежден, что она напишет Вам такую статью, которая удовлетворит Вас во всех отношениях”[214]. Розенфельд мог обсудить с ней это дело лично, ведь он тоже находился в Женеве, и они действительно поговорили, о чем Арендт написала Блюхеру. Но в конце концов никакого репортажа о конгрессе за ее подписью опубликовано не было.

Знала ли Арендт, что влюбилась в того, кто выдавал себя за постоянного сотрудника Die neue Weltbühne? Или Блюхер не хотел остаться без прикрытия и подвергать ненужному риску свою новую пассию, ведь она могла бы сослаться на него в переписке с журналом и получить недоуменный ответ: “Блюхер? Кто это?” Или же Арендт уже была посвящена в мир Генриха Блюхера, или Ларсена, или как он ей представился, и сразу же включилась в его игру и не упоминала о нем? А может, это была первая из тех ситуаций, о которых через два десятка лет Шарлотта Берадт напишет подруге, задаваясь вопросом, что вообще Арендт знает о Блюхере?

О них написано очень много. Неудивительно, ведь эта неравная пара неизменно вызывает огромный интерес. Пожалуй, нечасто встречаются и испытывают взаимное влечение столь явные противоположности. Социальные различия, смешанный брак, разные политические взгляды – причем не просто мнения, а противоречия, которые могли оказаться роковыми в годы между их знакомством и совместным отплытием в США. Все это едва ли поддавалось анализу со стороны – тем более в многократно отрепетированном и работавшем как часы спектакле под названием “Арендт и Блюхер”. Одни наблюдатели были слишком близко к этой паре, другие – слишком далеко от них; это понимаешь, когда читаешь рассказы о них, роман об их жизни в Нью-Йорке, исследования, призванные разобраться в том, что кажется непонятным. Однако их отношения совсем не обязательно понимать. В решающие моменты – в Париже, в лагерях, во время бегства в Лиссабон – эти двое могли друг на друга положиться. Разве этого недостаточно?

Их дальнейшая совместная жизнь до смерти Блюхера 31 октября 1970 года – тоже особая история. Уже в первые годы Арендт начинает называть Блюхера “месье” в письмах к третьим лицам. В этом звучит и память о Франции, и в то же время некоторое ироническое отстранение, и что‐то благородно-притворное. Арендт очень хорошо разбиралась в мужчинах, как свидетельствуют многие ее письма. Смогла ли она разобраться в Блюхере? А он в ней? Все многочисленные описания этой пары сходятся по крайней мере в одном: святейшую пару почитали за их симбиоз, за необыкновенные беседы, каковыми они были не в последнюю очередь благодаря умению Арендт подготовить своих друзей к знакомству с совершенно особенным, главным человеком в ее жизни. Курт Блюменфельд, Карл Ясперс и многие другие практически признаются Блюхеру в любви. Альфред Кейзин – возьмем самый яркий пример, – будучи безумно влюбленным в Арендт, о чем он говорил совершенно открыто, не просто мирился с существованием Блюхера, но от книги к книге мемуаров уделял ему все больше страниц.

Сам же Блюхер почти ничего не пишет, а если и пишет, то что‐то очень далекое от размышлений жены или наоборот – похожее до степени смешения[215]. Он – собеседник, который все осмысляет, делится осмысленным, обладает интуицией, которая, например, проявляется, когда он критикует не изменившийся после 1945 года стиль мышления Ясперса и Хайдеггера: он считает, что они застряли в прошлом, в то время как сама Арендт постоянно призывает к пересмотру понятий и категорий. Предполагаемое или фактическое “влияние” Блюхера – если здесь вообще можно осмысленно применить такую величину, – одновременно и необъятно, и ничтожно мало. Последнее касается его собственных размышлений, эстетики, развиваемой на основе прочитанного, которая опирается преимущественно на устную речь и дейксис, на показ изображений и открыток. Часто встречается утверждение, что в книге Арендт “О революции” выведен портрет Блюхера, в котором можно увидеть тоску по свободе, вероятно, вдохновлявшую коммунистических бойцов Веймарской республики. Возможно, это так, возможно – нет. Если так, значит, Арендт знала Блюхера не так уж хорошо, или же он получил памятник, который она возводила ему, не ожидая ни ответного жеста, ни понимания. В те годы он был “военным экспертом”, писал “книги”, издавал их и, как правило, оставался непонят или не оценен по достоинству, или не мог пожать плоды своей работы над текстами и песнями Жильбера, поскольку его имя не указывалось. Тогда Арендт говорила за него, пока он играл классические мужские роли, потому что хотел и мог это делать.

То, что говорил Блюхер, было верно и важно для определенного круга, который его слушал и за ним наблюдал. Сохранившиеся рукописи и аудиозаписи не дают оснований, чтобы лучше понять миф, созданный о нем некоторыми современниками, однако и тем, кто презирает Блюхера, следует умерить свой пыл. Если проводить оценку по формальным критериям, то во всем, что делал Блюхер, он был несолидным, но честным. Блюхер был коммунистом, а значит, и антифашистом, то есть на стороне Арендт; позже, в США, он не скрывал своего коммунистического прошлого, но и не хвастался им, всегда был бдителен по отношению к тем, кто его окружал. Его не интересовали встречи в большой компании с обилием алкоголя и чипсов, ведь ему хватало троих-четверых верных друзей, хотя, конечно, от алкоголя и чипсов он не отказывался. Еврейские друзья и подруги Арендт и особенно ее знакомые из прочих кругов не понимали, что рядом с ней делает этот немец. Все знали, что он ей постоянно изменял, что для него было обычным делом спросить женщину, не хочет ли она с ним переспать, о чем упоминается то прямо, то косвенно. Есть такие фотографии, например на пляже с Роуз Фейтельсон, что даже полный запрет на фантазию не помешал бы разглядеть, как прямо перед объективом разворачивается роман. И этот роман действительно случился. Арендт особенно сильно задела эта связь, потому что Фейтельсон принадлежала к ее “семье”, как она сама любила говорить, ведь настоящей семьи у нее больше не было. Были ли у Блюхера даже в старшем возрасте многочисленные молодые “волоокие” любовницы, как их обычно называла Шарлотта Берадт, совершенно неважно. На тех этапах жизни, когда Арендт был нужен собеседник, Блюхер всегда был в ее распоряжении. В этом с ним никто не мог сравниться.

Если вынести за скобки действительно важное – конкретно прожитое, все вышеупомянутое не выходит за пределы обычных представлений о супругах-интеллектуалах: мол, там обязательно должно быть “что‐то еще”, что‐то выходящее за рамки, какой‐нибудь гламур или катастрофа. Когда читаешь их переписку, видишь, что письма со временем все хуже скрывают то, что мы обычно подразумеваем, когда говорим, что эти двое – пара. Существует некая созвучность, которую обычно приписывают людям в паре, но которая совершенно неважна третьим лицам. Особенно тогда, когда это звучание выходит за рамки интимного. Быть созвучными – не повод для обвинения, но Арендт убедится в обратном, когда выйдет ее книга об Эйхмане: публика не потерпит использования “личного” языка, когда речь пойдет об общественном деле. Сказать “так уж я устроена” в переписке с Блюхером – лишь с ним для нее нет ограничений в суждениях о людях, в склонности раздавать оценки – совершенно правомочно, однако и об этом ни к чему знать другим. В публичной сфере дело обстоит иначе: в ней можно и нужно общаться по‐другому. Правильно это или нет – не суть важно, но это нужно учитывать, когда мы рассматриваем созвучие Арендт и Блюхера. При чтении их переписки складывается впечатление уверенности обоих супругов в сказанном, а для интерпретации это может быть опасным. Ведь именно при таком впечатлении сказанное кажется самоочевидным, а это означает присутствие оценочного суждения, которого хотелось бы избежать. Арендт и Блюхер разыгрывают игру и, не отдавая себе отчета, втягивают в нее наблюдателей.

Мать Арендт в Нью-Йорке была тяжело больна, и Ханне приходилось путешествовать по Европе почти всегда в одиночку – за исключением нейтральной Швейцарии, Греции и Италии; Германия оставалась табу для ее мужа – причиной тому мог быть Венер или множество других людей, способных очернить Блюхера; все это делало их отношения очень своеобразными. При этом Арендт посвящает Блюхеру книги, после его смерти учреждает премию имени супруга, пытается опубликовать его лекции. Сам же он вращается в том круге, что описала вокруг него жена, и этот круг включал в себя в том числе его давних друзей. Одно из великих достижений Арендт – признание ума, не требующего доказательства и выраженного в умении вести честный разговор и обмен идеями; разговор, в котором она могла осмыслить свой опыт, поместить его в контекст, выполнить свою задачу – понять, в особенности то, что причиняет боль ей и другим. Уверенность, которую ей придавал Блюхер, несмотря на все его уловки и ухищрения, была для нее достаточна.

После смерти Блюхера Шарлотта Берадт ездила в ГДР, фотографировала родную деревню его матери, где вырос и он. Так что после него осталось как минимум две вдовы.