Сразу же после вечеринки, как позже вспоминали подруги, Арендт уехала из Германии. Достоверно известно, что 16 августа 1933 года она обратилась в посольство Франции в Праге и запросила визу на два месяца[141].

Вскоре Арендт приехала в Женеву. Там жила Марта Мундт, старая подруга ее матери и сотрудница Лиги Наций. Знакомство с биографией Мундт позволяет чуть лучше проявить и личность матери Арендт. Некоторые характеристики, известные о последней лишь по рассказам – политическая активность, независимость и ясный взгляд на положение женщин, – находят подтверждение благодаря Марте Мундт. Арендт на примере Мундт могла узнать, как выглядит практическая работа, нацеленная на изменение ситуации. Возможно, Мундт имела отношение к тому, что Арендт сумела быстро сориентироваться, переехав в Париж. Так кем же была Марта Мундт?

Она родилась в 1872 году в Кёнигсберге, начала изучать социологию и политическую экономию в родном городе, продолжила – в Берлине, Риме и Генуе, но так и не окончила учебу. Мундт с ранних лет бывала в Париже, свободно владела – судя по ее переписке – английским, французским и итальянским языками. В конце 1890‐х она вернулась в Кёнигсберг и с 1898 года отвечала за финансы и распространение ежемесячного журнала Sozialistische Monatshefte. С его издателем Йозефом Блохом она оставалась на “вы”, хотя хорошо знала Марту и Пауля Арендтов, а значит, принадлежала к его ближнему кругу. В редакции Мундт, как это следует из писем Блоху до 1910 года, быстро стала незаменимой сотрудницей. Она явно обладала организаторским талантом, четко структурировала задачи и держала ситуацию под контролем, если вдруг из номера выпадала статья или возникали проблемы на производстве. Кроме того, Мундт постоянно ездила в командировки, чтобы раздобыть денег для журнала. Причем ее не сдерживали идеологические рамки, и она получала дотации от “капиталистов”, с которыми вообще‐то журналу надлежало бороться. Участвуя во всевозможных мероприятиях и разъезжая по стране, она заводила знакомства и со “знатными” социал-демократами – например, с сооснователем партии Августом Бебелем и теоретиком Эдуардом Бернштейном.

Вполне вероятно, что в 1909 году Мундт познакомилась в Берлине с английским композитором Аделой Мэддисон, чью оперу “Талисман” годом позже впервые исполнили в Лейпциге. Мэддисон в долгих путешествиях неоднократно сопровождала ее подруга Виннаретта Зингер, ставшая княгиней, выйдя замуж за французского гомосексуального композитора Эдмона де Полиньяка. Виннаретту обожали и критиковали – как меценатку, прежде всего для французской музыки, и как открытую лесбиянку. Приблизительно в 1910 году де Полиньяк взял Марту Мундт на работу личным секретарем, но с началом войны в 1914 году их сотрудничество внезапно оборвалось из‐за депортации граждан Германии французскими властями. Однако Мундт и до этого не всегда находилась в Париже, так как в общей сложности три года проработала заведующим репертуаром и секретарем дирекции в театрах Гамбурга, в том числе в знаменитом Немецком драматическом театре. После депортации Мундт вместе с Мэддисон отправилась в Лондон, но из Великобритании ее тоже выслали.

По окончании Первой мировой войны ни Марта Мундт, ни Адела Мэддисон из‐за пережитого опыта не могли и не желали оставаться жить в Германии или Англии. В это время жизнь Мундт круто изменилась, в первую очередь благодаря рекомендательному письму Эдуарда Бернштейна. Двадцать первого сентября 1920 года она приступила к работе в Международной организации труда (МОТ) Лиги Наций, в которой помимо нее трудились всего лишь двое немцев. В Женеве Мундт начала работать в должности секретаря в информационной службе, но со временем ей стали доверять всё более важные задачи. С 1924 года она отвечала в МОТ за вопросы (трудовых) прав женщин и в этом качестве выступала на многочисленных конференциях в Европе и США. Так, в 1925 году она была в числе делегатов конгресса Международного совета женщин в Вашингтоне.

Во второй половине двадцатых годов Мундт уделяла особое внимание улучшению условий труда для женщин. По этому вопросу она сотрудничала с международными женскими организациями[142]. В мировой прессе можно найти множество сообщений о ее активной позиции против ночных смен, в защиту материнства, о ее поддержке интересов сельских тружениц. Париж, Лондон, Рим – Мундт работала по всей Европе.

На пике карьеры Мундт в МОТ 12 июня 1929 года умерла ее подруга Адела Мэддисон. До сих пор не найденный архив ее музыкальных произведений был частью наследства, полученного Мундт по завещанию.

Мундт все более активно занималась задачами отдела по связям с рабочими организациями и своей международной деятельностью привлекла внимание немецкой прессы. “Женские полосы” крупных ежедневных газет печатали ее портреты и нередко подчеркивали, что она сделала карьеру в Женеве “как немка”. В 1930 году она была одной из четырех немцев в организации и единственной женщиной на руководящем посту.

Двадцать четвертого сентября 1932 года, спустя ровно двенадцать лет интенсивной деятельности на благо работниц и борьбы за права всех женщин, Марту Мундт отправили на пенсию по возрасту – похоже, что против ее воли. С февраля 1933‐го она вернулась в МОТ и проработала там еще шесть месяцев – именно в этот период ее и разыскала Ханна Арендт. Женские международные организации чествовали Марту Мундт и приглашали на юбилеи и другие торжества вплоть до конца ее жизни в 1942 году. Когда она умерла, сообщить об этом ее сестре в Германии не было возможности, и ее наследие оказалось утраченным. Насколько активно Марта Мундт повлияла на дальнейшую судьбу Ханны Арендт, остается неизвестным. Они определенно поддерживали связь до 1940 года, так как Арендт всегда указывала имя Мундт для получения денег из‐за границы.

Несмотря на отсутствие подтверждающих документов, например рекомендательного письма от Марты Мундт, связь с кругами, к которым Арендт обратилась в Париже, вполне можно подтвердить. Известно, что основанное в июле 1933 года Общество профессиональной подготовки еврейской молодежи “Земледелие и ремесло” очень быстро наладило контакты с различными учреждениями Лиги Наций, а преемница Марты Мундт, работавшая в МОТ с 1926 года француженка Маргерит Тибер, имела контакты в формировавшихся антифашистских и проеврейских организациях. Тибер, очевидно, высоко ценила Мундт, ведь после ее смерти она говорила об “очень надежной, очень преданной подруге”[143].

Смена декораций. Пятнадцатого октября 1933 года из Парижа в Прагу отправляется письмо. В нем отправитель, некий “дядя Салли”, сначала оценивает профессиональные шансы своего неназванного “племянника”, собирающегося пройти хабилитацию в Праге. Затем он говорит о философе и историке науки Александре Койре́, который временно находится в Египте, в то время как за кафедрой в Практической школе высших исследований его заменяет Александр Кожевников (Коже́в). Последний читает “философию религии Гегеля с очень странным, ювенильно-сенильным введением” и выглядит как гибрид “козла и члена Армии спасения”. За этой деревенской шуткой следует еще кое‐что: “Твои особые друзья Гюнтер Штерн и Ханна Арендт живут в нашем пансионе (мы с ними пересекаемся)”.

Это письмо – самое раннее документальное свидетельство пребывания Арендт и Штерна в Париже. За подписью “дядя Салли” скрывался философ Лео Штраус, живший с семьей в Париже с начала октября 1932 года по двухлетней стипендии от Фонда Рокфеллера. Адресатом письма был Якоб Кляйн[144], действительно намеревавшийся пройти хабилитацию в Праге. Однако почему Арендт и Штерн названы “особыми друзьями” Кляйна, остается неясным[145]. Бросается в глаза, что фанатичный перфекционист Штраус неправильно написал имя Ханны (Hanna, без конечной h). Арендт и Штерн были знакомы со Штраусом и Кляйном по Марбургу, однако в философском и политическом смысле их разделяли целые миры. Из общего у них была только учеба у Хайдеггера в то или иное время – и все они были евреями.

Где же проживали Штраус с семьей, а значит, и Штерн с Арендт, которые на момент отправки письма провели в Париже всего восемь дней? Адрес на конверте: 269, рю Сен-Жак – это в Пятом округе, совсем рядом с Люксембургским садом. Известный за пределами Франции пансион располагался в комплексе зданий частной консерватории Schola Cantorum, открытой в 1896 году; там особенно любили останавливаться американские туристы. Но в том году в “современных номерах” (как гласила реклама) было немало постояльцев, бежавших из нацистской Германии.

Гюнтер Штерн-Андерс пересек бельгийско-французскую границу в Жемоне еще 17 июня 1933 года, задекларировав 6000 франков наличными. У Ханны Арендт, согласно полицейскому протоколу, было с собой 20 000 франков 7 октября, когда она ступила на французскую землю на международном вокзале и пограничном пункте Бельгард-cюр-Вальсерин.

Двадцать третьего октября, спустя две с лишним недели после прибытия в Париж, Арендт и Штерн встретились с одним знакомым из Германии. Очень занятой и постоянно разъезжающий между разными городами и странами прозаик и эссеист Арнольд Цвейг гостил в Париже уже третий день. Штерн познакомился с Цвейгом в 1932 году в Берлине и представил ему свою жену. Активный сионист и временный редактор Jüdische Rundschau, Цвейг к тому моменту был уже известным и финансово состоятельным писателем благодаря успеху его скандального антивоенного романа “Спор о сержанте Грише” (1928).

Причина срочно организованной встречи стала понятной почти сразу: Цвейг хотел приобщить Арендт к своему новому проекту. Он задался целью как можно быстрее подвести “Итог немецкого еврейства”. Пришедшие к власти нацисты с февраля 1933 года натворили столько, что у Цвейга не осталось никаких сомнений в невозможности дальнейшей жизни и творчества в Германии. Самое позднее с начала мая, когда его книги подверглись публичному сожжению, а его самого Биржевой союз немецкой книжной торговли включил в список из двенадцати “особо вредных писателей”, пути назад для Цвейга не было. У него давно появилось довольно абстрактное намерение отдать должное достижениям евреев в немецкой культуре, посвятив им целую книгу эссе, но в 1933 году оно конкретизировалось. Когда Цвейг наконец приехал в Париж, “Итог” уже пережил несколько кризисов и переработок, что для такого трудолюбивого и плодовитого автора было довольно необычно. Книгу нужно было скорее заканчивать, поскольку власть национал-социалистов в Германии укрепилась и за рубежом усилились тенденции к заключению договоренностей с Гитлером. Цвейг стремился издать “Итог” как можно быстрее – прежде чем окончательно свершится все более заметное на законодательном уровне системное исключение евреев из немецкой общественной жизни и будет достигнута цель формирования “единого немецкого народа”[146].

Помощь Арендт должна была решительно ускорить завершение проекта. Цвейг писал своему издателю, что Ханна Арендт – “чудесная и умная женщина”, которая поможет ему среди прочего собрать материал для глав “Еврей и право” и “Евреи и изобразительное искусство”, а также отредактировать текст[147].

После прихода нацистов к власти обсудить конец мнимого немецко-еврейского симбиоза и оставить твердое напоминание об общем прошлом попытался не только Цвейг. В частности, Мартин Бубер хотел выпустить подобный сборник в издательстве Schocken (Иерусалим – Берлин) и искал поддержки у самых известных еврейских ученых эпохи. План Бубера так и остался планом, а вот публицист и издатель Зигмунд Кацнельсон продвинулся намного дальше. Составленный им энциклопедический том “Евреи в немецкой культурной сфере. Сводный сборник” был напечатан в конце 1934 года; тираж уже готовился к распространению, когда книгу запретили. Этот труд вышел в свет лишь спустя четверть века[148].

Исследование же Цвейга “Итог немецкого еврейства. Попытка анализа” было благополучно издано в 1934 году в эмигрантском издательстве Querido в Амстердаме. Автор начал книгу с примечательного наблюдения: насилие вернулось, такое насилие, которое направлено исключительно вовнутрь и лишает силы всё, что было достигнуто правовыми и цивилизационными стандартами со времен Вестфальского мира и в мирные годы с 1871‐го по 1914‐й. Пророчить Вторую мировую войну аналитик Первой избегал, прежде всего чтобы иметь возможность лучше разобраться в текущей ситуации. В основе всего дальнейшего текста лежит вопрос, порожденный самой историей евреев, пишет Цвейг, то есть вопрос о роли евреев в происходящих событиях. В книгу вошел историко-социологический обзор под заголовком “Еврейский срез”, посвященный выдающимся евреям и сферам их деятельности, но наиболее интересной современникам могла показаться первая глава – “Описание настоящего положения”. Если “Еврейский срез” по большому счету был всего лишь меланхоличным перечислением людей, то “Описание” предлагало читателю осмысление актуальных событий.

Название книги сулило объективное изображение ситуации немецких евреев с двух сторон. Цвейг представил без преувеличения успешную, но уже завершенную историю их эмансипации. За “какие‐то четыре-пять поколений” произошел экономический и интеллектуальный рост и стало ясно, что нападки на евреев – это нападки на всеобщий правопорядок; соответственно возникло и противодействие антисемитизму. Этот быстро написанный текст для многих современников наверняка стал аутентичным отражением колебаний между живой памятью о столетнем участии в жизни Германии и окончательным отрывом от страны или от того, что любили называть “немецким духом”. “Описание настоящего положения” пытается в равной степени отобразить успехи и угрозы, хорошее и плохое, направить или подтолкнуть процесс все более неизбежного осознания еврейства. Однако Цвейг пока не желал признавать развивавшийся на глазах слом цивилизации и в конце концов по понятным причинам ухватился за призыв: если “настоящий немец” задумывается о себе самом и своих соседях-евреях, об их общей истории и убеждениях, то еще остается причина “надеяться на лучшее будущее немецких евреев”[149].

Скорее всего, для Арендт в этой чересчур хорошо знакомой ей прозе сионистских и либеральных кругов уже давно не было ничего интересного, ведь еще за год до книги Цвейга она заявила о напрасности надежд на успехи эмансипации, на достижения ассимиляции и на выросшие из них формы немецко-еврейского патриотизма[150].

Однако это никак не сказалось на личных отношениях. Перед самым отъездом из Парижа Цвейг еще раз встретился с четой Штерн, в том числе чтобы подвести итог совместной работе над книгой. Он написал Арендт объемную рекомендацию, датированную днем этой встречи – 13 декабря 1933 года:

Госпожу д-ра Ханну Штерн-Арендт я знал еще в Берлине как эксперта по условиям еврейской жизни в эпохи Просвещения и Романтизма. Ее превосходная работа о Рахели Левин-Фарнхаген и ее берлинском кружке, откуда г-жа автор иногда читала мне отрывки, заставила меня обратить пристальное внимание на ее способность изучать и интеллектуально фиксировать новые и обыденные явления еврейского бытия в галуте[151]. По этой причине я попросил ее о помощи в работе над моей книгой “Итог немецкого еврейства 1933”, и наше сотрудничество оказалось очень плодотворным. При этом выяснилось, что она особенно ясно поняла специфику современного антисемитизма. Догадываясь о ее способностях, я еще летом рекомендовал ее редакции Jüdische Rundschau для поиска антисемитских материалов в современной немецкой прессе. С литературной точки зрения ее проза соответствует всем требованиям, какие только можно предъявить к научным сотрудникам и самостоятельным авторам[152].

Этот впервые публикуемый документ заслуживает внимания по нескольким причинам. Во-первых, это единственное подтверждение задания Арендт по сбору антисемитских высказываний в газетах и журналах в Берлинской государственной библиотеке. А следовательно, это и единственный документ, проливающий свет на предысторию этой задачи: позже Арендт приписывала инициативу Курту Блюменфельду, чье имя здесь не упоминается. Связь Блюменфельда с этой историей сомнительна еще по одной причине: Ева Штерн всю свою жизнь настаивала на том, что Блюменфельд не пытался помочь Арендт, когда ту арестовали. Может, он просто не знал об аресте? Во всяком случае, то, что Цвейг, а возможно и Блюменфельд, и редакция Jüdische Rundschau работали над этим проектом вместе, не столь удивительно, как то, что впоследствии об участии Цвейга умолчали все, кто знал об этом деле, – и прежде всего сама Арендт.

Не менее важно, что в рекомендации упомянута взаимосвязь, которая станет заметна лишь много позже: первая версия книги о Фарнхаген и исследование современного антисемитизма – это две стороны одной медали. Медаль эта, как умно заметил Цвейг, для Арендт называлась “современность”, эпоха между эмансипацией евреев и ее провалом, антисемитизмом и его последствиями. Формулировка “специфика современного антисемитизма” указывает на разделяемое Цвейгом и Арендт убеждение, что они столкнулись с иным антисемитизмом, чем поколения их предков.

Очевидно, использование ивритского слова “галут” было призвано доказать, что работа Арендт имеет прямое отношение к проблемам, обсуждаемым в еврейских кругах.

В многочисленных биографиях эмигрантов упоминаются подобные союзы солидарности, сформированные чрезвычайным положением. Общая беда заставляла объединяться, к тому же прежняя конкуренция и давние академические противостояния не имели уже никакого значения, когда речь шла о выживании. Однако в данном случае присутствовало и еще кое‐что – убеждение, что существует общий враг, против которого нужно что‐то предпринять. “Итог” стал сведением дебита и кредита, балансом имущества. Подобно бухгалтерской отчетности, он подвел итоги прошлого и посчитал убытки для будущего. История немецкого еврейства, которую отстаивали Арендт и Цвейг, в прежней ее форме для обоих была завершена. В конечном счете они оба доказали, что могут положиться друг на друга. Арендт за свои убеждения попала под арест, а Цвейг старался обеспечить ей будущее.

Чуть менее года спустя при рассылке своего резюме Арендт указала Арнольда Цвейга наряду с Карлом Ясперсом и Карлом Манхеймом в числе рекомендателей. В этом был некоторый риск, ведь многие организации по содействию ученым выдавали заявителям очень подробные анкеты для составления досье и требовали имена и адреса предпочтительно ординарных (штатных) профессоров, а затем часто действительно писали рекомендателям и просили высказаться о претенденте на поддержку. Тем не менее в пользу выбора Цвейга говорила его международная известность, которую он приобрел благодаря переводам его книг. К тому же его почтовый адрес “гора Кармель, на имя д-ра Мозеса” указывал на знакомство с высокопоставленным лицом в сионистских организациях – Зигфридом Мозесом, соратником Курта Блюменфельда.

Сотрудничество Арендт с Цвейгом завершилось не позже начала 1934 года, когда был издан “Итог”. Незадолго до этого Штерны переехали на рю Тулье, 9, – очень тихую улочку в Латинском квартале, буквально в двух шагах от Сорбонны и Пантеона. Новое жилье находилось всего в десяти минутах ходьбы от прежнего. Очевидно, супруги решили, что в университетском квартале им самое место. Две меблированные комнаты обходились им в 560 франков в месяц. Штерн преподавал философию в Collège Sévigné – знаменитой частной школе для девочек, основанной в 1880 году, первой неконфессиональной школе Франции. Возможность работать там считалась большой привилегией, которой он, скорее всего, был обязан Владимиру Янкелевичу или Морису Мерло-Понти – французским философам.

Служащие полицейской префектуры положительно оценили доходы Штерна и наличие финансовых накоплений при рассмотрении заявления Ханны Арендт о выдаче вида на жительство. У Штерна к тому времени он уже имелся, все собранные данные не вызывали вопросов, и в конце мая 1934 года префектура рекомендовала министерству внутренних дел принять положительное решение, каковое вскоре и было принято. Таким образом Ханна Арендт, подавшая 24 октября 1933 года ходатайство о разрешении на пребывание в квартире ее мужа Гюнтера Штерна, спустя более чем восемь месяцев получила твердый правовой статус во Франции.