Первая немецкая демократия катилась к своему концу – к середине 1932 года это было очевидно уже всем. Под вопросом оставалось лишь то, какой государственный строй придет на смену демократии. Через три дня после Альтонского кровавого воскресенья 17 июля крайне правое правительство рейхсканцлера Франца фон Папена воспользовалось ситуацией и инсценировало так называемый “прусский переворот”: рейхспрезидент фон Гинденбург издал два чрезвычайных указа, согласно которым фон Папену как “рейхскомиссару” передавались функции демократически избранного премьер-министра Пруссии – социал-демократа Отто Брауна, – а министр обороны получал “исполнительную власть”, связанную с ограничением базовых прав человека. Обосновывались эти решения так называемым “негативным большинством” национал-социалистов и коммунистов в прусском ландтаге, завоевавших на выборах в апреле 1932 года в сумме 219 из 423 мест. Из-за этого прежняя коалиция СДПГ, Партии католического Центра и некогда леволиберальной Демократической партии (DDP) уже не могла принимать решений. Последовавший за этим процесс “Пруссия против рейха” в Имперском суде в Лейпциге обе стороны могли считать частичной победой, но де-факто решения суда никто не исполнял, в том числе и потому, что фон Папен и его сторонники поставили на все ключевые посты в управлении своих людей. Сопротивление всему этому при текущем соотношении сил бессмысленно, посчитали профсоюзы, СДПГ и разные вооруженные организации, созданные для защиты демократии[122].

Если для Первой мировой войны верна метафора “сомнамбул”, то конец Веймарской республики был политическим, то есть намеренным процессом. Ханна Арендт, конечно, все это ясно понимала; в кругу ее знакомых евреев, как и неевреев, оптимиста в то время было не сыскать. Вместе с тем именно еврейское происхождение определяло степень окружающей опасности и создавало различие между людьми на экзистенциальном уровне.

Политический кризис политическим кризисом, но нужно было работать и зарабатывать деньги. Общество взаимопомощи немецкой науки выделило Ханне Арендт хабилитационную стипендию на работу над биографией Рахели Фарнхаген. Приближалось 7 марта 1933 года, столетие со дня смерти Фарнхаген, о ней много писали, так что Арендт в своих публикациях не могла обойти эту тему стороной.

Прежде чем мы перейдем к текстам, взглянем кратко на взаимосвязи, которые могли повлиять на выбор темы Арендт. В еврейском академическом сообществе существовал интерес к Фарнхаген, и Арендт могла в этом убедиться, познакомившись с Зельмой Штерн-Тойблер в Гейдельберге. В 1925 году Штерн-Тойблер при поддержке берлинской Академии иудаики закончила первый том своего труда “Прусское государство и евреи”, представив в нем совершенно новый взгляд на переменчивые отношения между евреями и неевреями, а также между евреями и государственными органами. Эссе из двух частей, опубликованное в журнале Ost und West весной 1922 года, свидетельствовало, что Штерн-Тойблер также следила за влиянием современности на еврейских женщин и их специфической реакцией на события эпохи. В этом тексте она отдает дань уважения и Рахели Фарнхаген, и посвященной ей книге Эллен Кей[123], важной для своего времени.

Как уже было сказано, план Арендт получить стипендию от Академии иудаики, действовавшей под постоянным финансовым давлением, провалился, но Общество взаимопомощи немецкой науки одобрило ей двухгодичную стипендию. В 1932 году срок стипендии истек, и еще некоторое время Арендт поддерживал некий еврейский фонд. Возможно, это был фонд Залингера, который продолжал по нескольку месяцев финансировать многих стипендиатов, прежде поддержанных или рекомендованных академией. Помимо четы Штерн-Тойблер, Арендт была знакома как минимум с еще одним представителем академии – Исмаром Эльбогеном. Это, в частности, подтверждается публикацией ее статьи “Просвещение и еврейский вопрос” в журнале Zeitschrift für die Geschichte der Juden in Deutschland, на который Эльбоген, преподаватель Высшей школы иудаики, имел значительное влияние.

Свое первое эссе о Фарнхаген Арендт написала еще в 1931 году и на следующий год опубликовала в популярном альманахе Deutscher Almanach издательства Reclam вместе с найденным в архиве письмом Фарнхаген Паулине Визель от июня 1826 года. Оба текста прекрасно вписались в контекст всего тома, посвященного столетию со дня смерти Гёте. Фрагменты этого эссе впоследствии перекочевали в книгу о Фарнхаген, некоторые – в новом контексте, что еще раз указывает на сложность композиции биографии.

Эссе о Фарнхаген – это еще и документ об отношении Арендт к своему мужу. В 1930 году Гюнтер Штерн посвятил супруге доклад “Свобода и опыт” и использовал в нем термин, служивший неотъемлемым элементом его антропологической концепции, – “незакрепленность” (Unfestgelegtheit). Именно этот термин находится в центре внимания эссе о Фарнхаген. “Незакрепленность” означала для Арендт свободное пространство игры, которое Фарнхаген обрела благодаря своему неординарному бытию.

Для Арендт 1933 год мог бы стать очень важным. До завершения диссертации о Фарнхаген оставалось написать две главы. По сравнению с печатной версией, вышедшей на немецком лишь в 1959 году, рукопись отличается прямотой и дерзостью:

Рахель Левин родилась в Берлине в 1771 году: отец – еврей, торговец ювелирными изделиями, состоятельный, умный и необразованный; ничем не примечательная мать, нуждающаяся в поддержке, живущая в постоянном страхе перед мужем-тираном, родившая пятерых детей. В доме уже почти не придерживаются [религиозной] традиции, хотя внешние ритуалы еще соблюдаются; семья еще не ассимилировалась. Их ум – лишь ум дельцов; они не знают ни [светского] образования, ни Талмуда. Духовность представлена в лице [Мозеса] Мендельсона. Они знают его, знают о его дружбе с Лессингом и гордятся ею, знают “Натана”[124] – на стене портрет Лессинга. Детям нужно давать знания, им наняли гувернера, тот оказался посредственностью. Странная задача – давать образование детям, чьи родители ничего не знают[125].

Так Арендт начинает свою рукопись, которую в 1933 году переправит Ясперсу через Розу Мендельсон, мать своей ближайшей подруги Аннелизы Мендельсон. Сразу понятна интонация текста – шершавая, совсем не такая, с какой изображали в XIX веке буржуазную еврейскую жизнь прошедших десятилетий. У Рахели Фарнхаген еще нет собственного голоса, ее скрывает завеса времени. По этой причине Арендт сначала рассматривает состояние дискуссии об эмансипации. Влияние Лессинга на Мендельсона, принятие последним различия между “исторической” и “рассудочной правдой”, ядро “просвещения”. Перенести эти взгляды на Рахель не так просто. “Чистое самостоятельное мышление” (reines Selbstdenken)[126], “рассудок” как раз и не позволяют ей увидеть, “что она еврейка”. Но и обмен мнениями не ведет ее дальше: “В понимании, в безграничности разговора реальность снова выключается, как и в чистом самостоятельном мышлении. Фарнхаген хочет познать чувства человека, но не его опыт, не его жизнь”[127].

В духе традиций – помолвка с Карлом Фридрихом Альбрехтом Финком фон Финкенштейном, которую, однако, Рахель разорвет в 1800 году. Последующее путешествие в Париж сформирует ее. Словами Арендт:

Рахель стала определенной, но не обрела определенных свойств, и ее реальность проявляется только в перенесенном, в том, что уже прошло. Это прошлое обладает такой неумолимостью, которой не могут противостоять ни будущее, ни надежда, ни истово желанная возможность[128].

В этой истории Фарнхаген не станет “индивидуумом”, потенциальный роман воспитания не сможет быть написан. Ближе к концу книги Арендт пишет:

Разум, проницательность, гуманизм, понимание причин – все это не сыграло в жизни Рахели почти никакой роли. Истина не гуманна, если ее изложить прямо без оглядки на другого человека. У истины нет причин[129].

До 1800 года у Фарнхаген есть единственная возможность все‐таки узнать правду о себе, познать себя и основы “присутствия”. Встреча с Гёте, чтение “Вильгельма Мейстера”, осознание застоя в собственной истории дают Фарнхаген то, чего нельзя достичь с помощью “образования” и прогресса. Она понимает, что существует “мировая сцена” и у персонажей пьесы можно что‐либо заимствовать по собственному желанию. Однако ее безграничная открытость миру в ходе рефлексии снова приводит ее к самой себе. Даже брак с Фарнхагеном фон Энзе не освобождает ее из этого круга. Вывод Арендт таков:

Она держится за Фарнхагена, как за ясный день, и все же каждую ночь снова погружается в повторяющиеся настойчивые и навязчивые грезы ночи[130].

Рахель Фарнхаген в диссертации Арендт 1932–1933 годов стала конкретным идеальным типом. Ее история была поначалу историей выхода из состояния несовершеннолетия, в котором человек пребывал не по собственной вине[131], ведь отнюдь не легкомысленному девизу кёнигсбергского философа Иммануила Канта “Sapere aude”[132] могли следовать только в очень узких интеллектуальных и социальных кругах. Даже Мендельсон решительно отвергал наивное его толкование, гласящее, что для просвещения человека достаточно призвать его пользоваться собственным умом. В еще большей мере это относится к Фарнхаген, в которой, по наблюдению Арендт, сосуществовали “бытие, замкнутое в себе”, вырастающая из него личность и тончайшая, но все же стабильная стена, отделявшая героиню повествования от мира. Все это не сводится к типичной “еврейской” или “женской” судьбе; скорее это нечто особенное, уникальное, в чем, однако, не было ничего индивидуального. Арендт считала, что в текстах Фарнхаген говорится именно об этом, и при написании биографии лишь перевела эту идею на язык своего времени.

Арендт активно готовилась к столетию со дня смерти Рахели Фарнхаген. Но осуществить связанные с ее героиней “мечты”, какими бы заветными они ни были, она уже не сможет. Пришло время делать выбор. Гюнтер Штерн принял решение без лишних раздумий, ведь его уже предупреждали: для него пожар Рейхстага в ночь с 27 на 28 февраля 1933 года стал однозначным сигналом покинуть Германию. Сломя голову он бежал в Париж, который хорошо знал по прошлым визитам. Французским он владел, и получить разрешение на въезд оказалось несложно.

Арендт решила остаться. Впоследствии она скажет, что чувствовала себя “ответственной”. Эта “ответственность” ощущается и в обеих ее статьях, вышедших к памятной дате Фарнхаген в Jüdische Rundschau и Kölnische Zeitung. Высокую степень ее ответственности заметили в том числе ревностные старые и новые национал-социалисты: анонсированное на 6 марта радиоэссе Арендт о Рахели Фарнхаген фон Энзе было отменено чуть ли не в последний момент, как и получасовое чтение писем Фарнхаген. Передача была заявлена в печатных радиопрограммах всей страны на предыдущей неделе и отменена уже в день эфира. Очевидно, на радио политика “уравнивания” (Gleichschaltung) пошла опережающим темпом[133]. Так что до нас дошли только напечатанные тексты.

В газете Kölnische Zeitung, которую редактировал Макс Рихнер, успевший до увольнения в 1937 году опубликовать множество критических статей, Арендт свела бытие Фарнхаген к само́й жизни[134]. Фарнхаген и ее интересы не были чем‐то из ряда вон выходящим; между ей и ее жизнью стоял знак равенства. Потому она была идеалом, ведь в ее личности частное и общественное слились воедино. Арендт обошлась без рассуждений об идентичности или аутентичности, также она не последовала философской традиции разделять бытие и сущее или объект и субъект. Полнота жизни – ни больше, ни меньше – вот чем была Фарнхаген и что ее интересовало. Этот интерес возникал из совместного бытия с другими людьми и в конце концов снова приводил к ней самой. Возможно, подобные идеи Арендт высказала в своем первом и единственном известном публичном докладе о Фарнхаген, с которым она выступила в 1930 году[135].

Ровно месяц спустя, 7 апреля, в еженедельнике Jüdische Rundschau Арендт выбрала иной подход. В статье для Kölnische Zeitung Фарнхаген сводилась к ее самовосприятию; общество лишь подтверждало то, что она сама о себе знала и выражала. Именно об этом шла речь в эссе для Jüdische Rundschau под названием “Подлинная ассимиляция. Послесловие”[136]. Этот текст можно прочесть как комментарий к кёльнскому варианту, и тогда он приобретает национально-политический смысл. Ведь Арендт констатировала, что истинное приспособление евреев к обществу немецкого буржуазного большинства явно не удалось, поэтому подзаголовок “Послесловие” следует понимать буквально. Открытое насилие против евреев, уничтожение веймарского парламентаризма, первые антиеврейские законы и указы, добровольное и обязательное (сверх)приспособление к новому государству мер и норм[137] потребовали взгляда на исторический контекст происходящего. На такую реальность нужно было реагировать.

Диагноз “незакрепленности” в этом эссе сохранился, на этот раз без определения, зато с историческим и социологическим обоснованием. К тому же начало текста прямо‐таки нашпиговано отсылками к современным дискуссиям и их главным темам. Каждое предложение соотносится с устремлениями различных еврейских кружков и организаций, мнениями их отдельных представителей и официальными заявлениями. Говоря о провозглашенной “оборонительной борьбе”, Арендт имеет в виду Центральное объединение немецких граждан иудейского вероисповедания; говоря о “крещении” и отмежевании от “восточного еврейства”, она подразумевает две устоявшиеся формы дистанцирования, ставшие невозможными, ведь национал-социалисты создали конструкт под названием “еврей”, который отныне отбросил каждую еврейку, каждого еврея к голому факту, что они евреи, – таков имплицитный тезис Арендт. “Ассимиляция” перестала быть исторически и социологически сложившейся структурой, возможностью бытия-в‐мире и стала “идеологией”, лжеучением, трагическим заблуждением относительно самого себя. И куда острее, чем авторы многих других статей о захвате власти национал-социалистами в начале 1933 года, Арендт писала о “всеобщем, официально узаконенном антисемитизме общества” и называла его “современным”. Исходя из такой позиции Фарнхаген ставится исключительно в контекст своего времени, чтобы продемонстрировать, насколько она была “показательной”. Арендт, как и Карл Манхейм, прослеживала исторический генезис буржуазии – ее особого аполитичного положения, в котором буржуа “представляет собой то, что имеет”. Однако буржуазия не образует общества, буржуа – “частный человек”. Вот за этот диагноз Арендт и будет держаться.

Из статьи в Jüdische Rundschau можно также понять, что Арендт освобождается от обязательств перед общественным целым. Конвенции и правила утратили силу, потому что были отменены в одностороннем порядке. Арендт бежала из Германии без рукописи работы о Фарнхаген, но в твердой уверенности, что она не просто стала свидетелем окончания очень своеобразной истории, но и ясно высказалась как на внутреннюю аудиторию, так и на внешнюю. Она выбрала для анализа чрезвычайно амбивалентный образ “буржуа” – человека самоутвердившегося и одновременно политически безобидного. С ее точки зрения, все это относилось в еще большей мере и к “буржуа-еврею”, который мог понять, что его путь – борьба, и нес в себе гордость прошлого. Эту позицию Ханна Арендт (без конечной h в имени Hannah) атаковала в статье “Против частных кружков”, опубликованной также в Jüdische Rundschau[138]. Она настаивала: набирающее ход исключение еврейских учащихся из государственных образовательных учреждений не должно привести к тому, что состоятельные семьи отправят своих детей в частные школы и таким образом усугубят фрагментацию и последующее ослабление еврейских общин Германии. Нужно создавать еврейские школы для еврейских детей и юношества, туда должны принимать всех, кого коснутся новые расовые антисемитские меры. Кроме того, требование Арендт содержало призыв к избавлению от иллюзий: история ассимиляции окончена, евреи-буржуа и прежде всего рекрутируемые из этого слоя “вожди” (“Führer”) должны проявить мужество, единство и осознание себя как еврея. Отныне жизнь в соответствии с еврейскими традициями не могла продолжаться ни в гетто, ни в немецком обществе.

Уже в то время Арендт столкнулась с оправданиями происходящего. Ее современники придумывали “невероятно интересные вещи” о Гитлере, как она вспоминала в 1964 году в интервью Гюнтеру Гаусу. Ее давний друг по Гейдельбергу Бенно фон Визе опубликовал вместе с коллегой “дурацкие”, как он сам позже признал, “49 тезисов о преобразовании немецкой высшей школы”, а заодно и вступил в НСДАП – разумеется, чтобы предотвратить худшее. Другой ее старый знакомый, эллинист Рихард Хардер, не поставил подписи под непубличным приветственным письмом новым властям, но зато не удержался от похвалы речи Хайдеггера по случаю его вступления в должность ректора Фрайбургского университета в 1933 году. В авторитетном антиковедческом журнале Gnomon, главным редактором которого он был, Хардер писал о “боевой речи”, показавшей, откуда берется “настоящее знание”: “из народа, общности, благодетели, то есть из бытия”, и все это так удачно соединилось в национал-социализме[139].

Арендт не могла и не хотела наблюдать за происходящим сложа руки. Она начала сбор антисемитских высказываний в газетах и журналах; об этом ее, возможно, попросил Курт Блюменфельд, с которым она поддерживала связь после первой встречи в Гейдельберге в 1926 году, а также Арнольд Цвейг и редакция Jüdische Rundschau. Для этой работы она выбрала Берлинскую государственную библиотеку.

Не удалось выяснить, донес ли кто‐то о ее деятельности или за ней давно следили, вызвали ли подозрения ее запросы в библиотеке или ее просто накрыло одной из многих спонтанных волн арестов евреев – так или иначе, ее арестовали. По воспоминаниям знакомых, она провела в тюрьме от одного до восьми дней, а ее мать, предположительно, вообще не задерживали либо быстро отпустили. В освобождении Арендт якобы сыграла важную роль ее золовка Ева Штерн, которая сама об этом говорила, однако Арендт и ее подруги рассказывали биографу Элизабет Янг-Брюль о целом приключении с по‐настоящему порядочным полицейским из политического отдела и удачным финалом. Все информанты – за исключением Евы Штерн, которую не пригласили, – вспоминали о шумной вечеринке[140], которой Арендт отметила свое освобождение и одновременно простилась с Германией, поскольку оставаться в стране означало подвергать себя особой опасности.