Учеба в Берлине стала лишь интерлюдией; как было упомянуто выше, Ханна Арендт вернулась в Кёнигсберг и там сдала выпускные экзамены. Вероятно, к тому времени у нее было достаточно возможностей узнать, где лучше всего изучать философию. Ведь после семестра в Берлине, похоже, не оставалось никаких сомнений, что она будет изучать именно философию, а еще – древнегреческий и протестантскую теологию, играющую важную роль в обсуждении актуальных вопросов и в общественной жизни в целом. В итоге Арендт отправилась в Марбург, где недавно скончался один видный философ, а вместе с ним ушла влиятельная школа мысли, где другой философ готовился к переезду в Кёльн и куда в прошедшем зимнем семестре прибыл третий философ с многочисленными последователями.

То есть Арендт поступила в Марбургский университет в переломный момент для истории немецкой философии. Семнадцатого августа 1924 года в возрасте семидесяти лет умер Пауль Наторп – последний из основателей Марбургской школы неокантианства. Еще в 1922 году место ушедшего на пенсию Наторпа на кафедре занял его ученик Николай Гартман (1882–1950). Этот уроженец Риги в 1907 году защитил диссертацию под руководством основателей Марбургской школы Наторпа и Германа Когена, в 1909 году там же прошел хабилитацию, а в 1921‐м попрощался с чистым учением школы в книге “Основы метафизики познания” и продолжил идти собственным путем. “Обращение” Гартмана явилось окончанием процесса, который начался в 1913 году, когда Эриха Рудольфа Йенша пригласили занять кафедру Когена, что вызвало протесты коллег и студентов по всей стране. В дальнейшем Йенш делал все возможное, чтобы имя этого важнейшего немецко-еврейского мыслителя рубежа веков предали забвению. Йенш был приверженцем идеологии этнического национализма, и если в период становления Веймарской республики он еще приветствовал смену строя, то уже с середины 1920‐х годов стал правым антидемократом-националистом, а с начала тридцатых годов уже вовсю поддерживал национал-социалистов.

Вытеснение, агрессивное разоблачение и оттого быстрый закат марбургского неокантианства, радикальные взгляды Йенша, подготовка Гартмана к переезду – все это стало фоном для одного важного события зимнего семестра 1923/24 учебного года, а именно: прибытия в Марбург некоего профессора по имени Мартин Хайдеггер. Арендт отправилась в Марбург к началу зимнего семестра 1924/25 учебного года, чтобы посещать занятия в первую очередь у Хайдеггера.

Бывший послушник иезуитского ордена и семинарист, а ныне профессор, хотя пока и экстраординарный, состоящий в браке с протестанткой и имеющий двоих сыновей – одного рожденного в браке и одного внебрачного, но впоследствии усыновленного, – он еще в 1918 году во Фрайбурге имел репутацию революционера, поскольку и он сам, и окружающие говорили, что он хочет заниматься философией независимо от нового, ставшего теперь демократическим, государства. Воспитанный в католической традиции, он был полон решимости пробудить ото сна коллег, давно уже блуждавших среди руин собственного мышления, особенно представителей старших поколений, а еще лучше – вымести их прочь, ведь их нелояльность университету и призванию требовала, по его мнению, безотлагательных мер.

Начиная с нелегкого послевоенного семестра 1919 года, сначала во Фрайбурге, затем в Марбурге, а с 1928‐го – опять во Фрайбурге Хайдеггер говорил прямым текстом:

Любое существование в любом из своих моментов жизни имеет в своем определенном, господствующем жизненном мире отношение к миру, к системе мотивационных ценностей окружающего мира, к вещам своего собственного жизненного горизонта, к своим ближним, к обществу. Эти жизненные отношения могут властно пронизываться – причем совершенно различными способами – той или иной генуинной совершительной жизненной формой: научной, религиозной, художественной, политической и т. д.

Человек науки не обособлен: сообщество исследователей, стремящихся к той же цели, богатыми связями соединяет его с учениками. […]

Для подлинных реформ университетской жизни мы сегодня не созрели, и это созревание является делом целого поколения[85].

Хайдеггер был страстным мыслителем, убежденным в своей миссии и невероятно много работавшим; его огромный талант признавали как друзья, так и противники, однако для него самого важнее всего было, чтобы его философию понимало следующее поколение – его ученики. Все они – не важно, из каких побуждений они посещали его лекции или занимались толкованием текстов, – хотя бы на время были убеждены, что являются свидетелями процесса преобразования философии – процесса, который в известной степени шел наперекор развитию и стабилизации Веймарской республики. В стране, где глобальные изменения в обществе происходили весьма и весьма постепенно, преодолевая силу инерции, нашелся философ, объявивший новые обещания недостаточно радикальными. Он не говорил, что нужно воссоздать существовавшее прежде – для любителя причудливых нарядов не было ничего более ненавистного, – напротив, он возлагал большие надежды на будущее. С самого начала Хайдеггер был радикальным толкователем традиции, критиком современности и уверенным в себе футуристом, имеющим довольно точное представление о философии будущего. Как же было не пойти за ним тем, кто только что вырвался из окопов или родительского дома или просто был открыт приключениям духа?

Итак, вокруг Хайдеггера собирались молодые люди. Для них важен был не только сам Хайдеггер; большинство хотело также познакомиться с уже сформулированной и при этом все еще разрабатываемой феноменологией Эдмунда Гуссерля, продвигавшего Хайдеггера и готовившего его себе на смену во Фрайбурге. Контраст между двумя философами был разительным и наглядно демонстрировал современникам, что имел в виду Хайдеггер, говоря о грядущих поколениях, которые совершат (университетскую) революцию.

Однако было бы чересчур поверхностным считать, что Хайдеггер быстро прославился лишь благодаря “атмосфере”, некоему “эросу” или “духу времени”, созданию множества новых терминов и их пафосу. Молодой философ из Фрайбурга мог предложить гораздо больше, а иначе, несмотря на все прикладываемые им и Гуссерлем усилия, на него не обратили бы внимания в Марбурге, ведь к 1923 году он опубликовал только две свои диссертации: посвященную одной логической проблеме докторскую в 1914 году и двумя годами позже – хабилитационную об одном тексте, приписываемом в те годы Дунсу Скоту, – а также пробную лекцию. В начале двадцатых годов этого было недостаточно, чтобы пригласить его преподавать в Марбургский университет.

Поэтому от Хайдеггера потребовали предоставить какой‐нибудь текст или хотя бы его подробный план. Рукопись, посланная в том числе Паулю Наторпу – отсюда ее неофициальное название “Доклад Наторпу”, – должна была доказать жизнеспособность и перспективность уже проделанной работы. Под громоздким заглавием “Феноменологические интерпретации Аристотеля (экспозиция герменевтической ситуации)” молодой философ изложил своего рода программу[86].

Его младшие коллеги Ханс-Георг Гадамер, Лео Штраус и Герхард Крюгер ездили во Фрайбург слушать Хайдеггера и по возвращении рассказывали о нем как о настоящем чуде, чем немало поспособствовали приглашению Хайдеггера в Марбург. Для них он, несомненно, был именно тот, кто нужен. И хотя назначение зависело от заведующего кафедрой и должно было получить одобрение в Берлине, в Марбургском университете утвердилось общее мнение: Хайдеггера можно приглашать.

Тридцатичетырехлетний профессор приехал в Марбург осенью 1923 года и, как и во Фрайбурге двумя годами ранее, сначала прочитал “вводную лекцию”. С первых же слов Хайдеггер четко постулировал, чего от него ждать, и вместе с тем обозначил, чего ожидает он сам – полной отдачи программе радикального нового начала без всяких гарантий успеха. Ибо философия пришла к своему концу. Теперь нужно заново прояснить понятия и заложить основы, от которых можно будет оттолкнуться для рывка вперед. Хайдеггер чувствовал, что есть нечто существенное – а именно философские тексты, к которым нужно задать новые вопросы, причем эти вопросы тоже должны быть подвергнуты переосмыслению. Для него были важны “выражение” (Ausdruck), “решающее раскрытие” (Durchbruch) и “образование” (Ausbildung). Все, что уже было сказано, и все, чего можно будет достичь, – это лишь начало пути. Он хотел только указать направление: диагностировав конец философии, он стремился избавиться и от традиции, так как перед мыслителями теперь стояли иные задачи.

В продолжение сказанного во Фрайбурге об исследователях и в связи с новыми положениями, разработанными для Марбурга, Хайдеггер сформулировал:

Прошлое, настоящее и будущее – не противопоставленные друг другу измерения; они в единстве определяют то, как существует присутствие[87]. Если это действительно так и если вся философия в каком‐то смысле опрашивает присутствие, явно или нет, значит, по тому, как та или иная философия относится к истории, можно определить, как широко она видит мышление как таковое[88].

Этот метод, то есть путь, которым предстоит пройти, чтобы достичь цели, полон опасностей, идти по нему трудно, поскольку даже наставлениям Гуссерля, снабженным множеством подробных карт, нельзя следовать безоговорочно. И все‐таки, по мнению Хайдеггера, фрайбургский учитель предлагает “почву”. Хайдеггер отмечает: на этом пути есть место и завороженности, и чувству “зловещего”, и содроганию при потере ориентиров на знакомой местности. Однако проводник знает, что значит испытывать эти чувства и как можно найти выход.

Познаванию важно обжиться в сущем, быть дома в нем самом в смысле гарантированного присутствия. Однако, если освоенность мира есть цель бегства, это означает не что иное, как: стремясь к уверенности, присутствие бежит от бездомности.

Бездомность – истинная угроза, стоящая перед присутствием[89].

Таким он предстал перед студентами – молодой, динамичный, решительный, полный сил, подтянутый, с острым взглядом. Другие профессора – в визитках и воротниках-фатермордерах, пропитанных нафталином позднего вильгельминизма, – служили живым отрицанием принципа “в здоровом теле здоровый дух”, в то время как Хайдеггер притягивал к себе, на него хотели походить. Но с ним не было легко: его мышление было самой настоящей работой, и он хотел, чтобы это тоже замечали. В огромном хоре диагностов кризиса или даже коренного перелома он был одним из ведущих голосов. Но еще он был тем, кто хотел подготовить почву, стремился к укоренению сказанного, жаждал прорастания идей и искал среди коллег и студентов признаки сопротивления выявленному им “обрушиванию” (Ruinanz) современного общества.

Так что начиная с зимнего семестра 1923/24 года каждый мог убедиться в том, о чем в Марбурге раньше лишь говорили: Хайдеггер приехал со множеством преданных учеников и учениц, чтобы дать философии новое основание.

В летний семестр Хайдеггер начал разворачивать свою программу. В его обсуждениях “основных понятий” философии Аристотеля подчеркивалась взаимосвязь между необходимостью перерождения философии, путем, которым это перерождение может состояться, и источником перемен – мышлением Хайдеггера. Все это заставляет упомянутые ранее главные слова взаимодействовать еще интенсивнее, создавать еще более тесное желанное “единство”. “Присутствие” (Dasein) осознает свое “бытие-в‐мире” (In-der-Welt-Sein).

В зимнем семестре 1924/25 года предметом рассуждений Хайдеггера стал диалог Платона “Софист”. Третьего ноября 1924 года студенты, в том числе только прибывшие в Марбург Ханна Арендт и Ханс Йонас, услышали “программу” Хайдеггера в концентрированной форме:

В “Софисте” Платон рассматривает человеческое присутствие в одной из экстремальнейших (extremsten) его возможностей – в философской экзистенции. И косвенным образом Платон показывает, кто есть философ, рассуждая о том, кто есть софист. Он показывает это, не составляя пустую программу, т. е. не говоря, что нужно делать, чтобы стать философом; он сам философствует[90].

Так был сформулирован неизменный на протяжении последующих пятидесяти лет тезис: быть философом, по Хайдеггеру, значит постоянно осуществлять “человеческое присутствие в одной из экстремальнейших его возможностей – в философской экзистенции”. Не размеренно воспроизводить, упорядочивать и в очередной раз толковать классические тексты, пользуясь чиновничьим положением университетского профессора, а жить в особом режиме “человеческого присутствия”, связанном с расширением рамок: исходное латинское слово extremus – это уже превосходная степень сравнения[91], но Хайдеггер добавляет еще одну степень: extremste – “экстремальнейший”. Немецкое слово extrem в словарях неизменно переводится как “крайний, предельный, безмерный, радикальный, чрезвычайный”; чтобы его усилить, потребовалось учинить насилие над языком, оставить реальность далеко позади, оказаться ex-tern – за пределами полученного опыта.

Быть философом значит иметь эксклюзивный доступ к истине, поэтому Хайдеггер начал с понятия “алетейя” (ἀλήθεια[92]), то есть с “несокрытого”. Это основополагающее понятие было затем истолковано применительно к “присутствию” и его “движению в мире” (Sich-Bewegen in der Welt). Истина есть процесс, который связывает человека с его окружением, предоставляя ему возможности обнаруживать себя в себе и в мире. Обнаружение этих взаимосвязей – через толкование понятий, их истории, контекста их существования – должно было также напомнить о том, что оказалось утраченным.

Философ – не спортсмен, окрыляемый олимпийским духом быть быстрее, выше, сильнее; он находится вне парадигмы прогресса. Ему важно только разобраться в вопросе, причем под верховным надзором экстремальнейшей возможности человеческого присутствия. Что же еще ожидало впереди?

Прежде всего – “Софист”, сначала как следует разложенный по полочкам, как в справочнике, а потом полностью деконструированный Хайдеггером.

Пока мы не начнем, в меру возможностей нашего понимания, показывать и разъяснять себе то, о чем идет речь, на самих вещах, до тех пор нечего и думать о понимании философии Платона и Аристотеля, да и любой философии вообще[93].

На некоторых – в том числе на Арендт и Йонаса – лекция Хайдеггера произвела неизгладимое впечатление; они увидели мыслителя, который осуществлял то, к чему призывал. В этой форме философия одержала верх над предсказанным Хайдеггером концом.

Итак, Ханна Арендт ходила на лекции и влюблялась в Хайдеггера, и он, видимо, тоже влюблялся в нее. Их роман завязался, предположительно, в феврале 1925 года и стал, судя по сохранившимся письмам, не просто банальной интрижкой: уже в первом дошедшем до нас письме Хайдеггер делает странным образом сбывшееся предсказание: “Вы отныне часть моей жизни”[94]. В том же письме он утверждал: “Я никогда не смогу обладать Вами”, – и это также оказалось верным вплоть до смерти Арендт. Остальные студенты, которые параллельно посещали семинар Хайдеггера по онтологии Средневековья, где разбирали Фому Аквинского, приступили к подготовке материалов лекционного курса для дальнейшего распространения. Среди них были и “кёнигсбержцы”, которые слушали Хайдеггера еще во Фрайбурге, тогда же пленились им и увезли это восхищение в свой родной город за тысячу с лишним километров. Прежде всего – Эрнст Грумах, лучший друг Ханны Арендт.

Идея писать о марбургском периоде Арендт исходя из ее отношений с Хайдеггером крайне соблазнительна – ведь сохранилась их переписка, и влияние Хайдеггера проявилось во многих аспектах, – но это столь же крайне сузило бы наш взгляд на те годы. Марбург – нечто гораздо большее. Там были Карл Лёвит, Лео Штраус, Ханс-Георг Гадамер, Герхард Крюгер, Якоб Кляйн – если назвать философов, образовавших весьма свободный круг и, по их собственным воспоминаниям, общавшихся с другими философами и кружками, – но ни с одним из них Арендт не завела ни тесного знакомства, ни тем более дружбы. В Марбургском университете все были знакомы, виделись, читали работы друг друга и более-менее следили за тем, как у других идут дела. При этом никакого интереса к Гадамеру или же Кляйну у Арендт не возникло. И позже в течение всей жизни она также дистанцировалась от них.

С Хансом Йонасом все было иначе: ему нравилось обмениваться мыслями с Арендт, он был слегка в нее влюблен и ценил возможность дружбы с ней. Они давали разные ответы на схожие вопросы, и это показывает степень интеллектуальной свободы их дружбы. По воспоминаниям Йонаса, позже – в Гейдельберге – он познакомил Арендт с Куртом Блюменфельдом. Как говорила она сама, это открыло ей путь к сионизму, к осознанному еврейству, к постановке связанных с ним вопросов и к осмыслению политики. Арендт и Йонас в одно и то же время занимались Августином, а кроме того имели и еще много общего, обусловленного их “происхождением”: оба были немецкими евреями, учениками Хайдеггера, энтузиастами философии, перешедшими от теории к практике. Арендт пыталась спасти детей и молодежь; Йонас стал солдатом британской армии, после войны вернулся в родной Мёнхенгладбах и узнал, что его родители были убиты. Дружба Арендт и Йонаса выдержала дискуссию вокруг “Эйхмана в Иерусалиме”. В шестидесятые годы они оба работали в Новой школе в Нью-Йорке и снова сдружились, хотя Арендт и ужасно сердилась на “мужские клубы”, не допускавшие ее к принятию решений, касающихся жизни университета. Но это были мелочи, никак не повлиявшие на дружбу длиной в жизнь.

А еще в Марбурге были “кёнигсбержцы” во главе с Эрнстом Грумахом, учившимся уже много лет: сначала он изучал право в Кёнигсберге, затем – классическую филологию в Берлине, Гейдельберге, Фрайбурге, Лейпциге и других университетах и все искал тему, которая бы его захватила. Годами ему не давала покоя философия, особенно Хайдеггер; Ясперс Грумаха не особо увлекал, однако и на его лекциях нужно было “поприсутствовать”. Хайдеггер же не раз ввергал Грумаха в кризис. Грумах всегда, в Кёнигсберге и в других университетах, находился в центре внимания, привлекая своей харизмой, эрудицией и открытостью, но в то же время его отличали склонность к депрессиям и вечная неудовлетворенность – то предметом учебы, то всей жизнью. Грумаха постоянно навещали, о нем беспокоились, женщины в него влюблялись, случались сцены ревности, явные или тайные разрывы с одними, сближения с другими.

Обо всем этом можно судить благодаря Леопольдине (Польди) Вайцман, оставившей после себя социологическое и одновременно художественное описание окружения Хайдеггера. Она родилась в 1898 году в Брюнне (ныне – Брно), была крайне талантливой, выучилась на социолога и философа, считала себя ученицей Ханса Фрайера, защитила докторскую диссертацию о Ницше, была спутницей Грумаха и поехала с ним сначала во Фрайбург, а затем в Марбург к Хайдеггеру. Она была одной из тех студенток и студентов, кто вел скрупулезные записи лекций и семинаров Хайдеггера. Они сводили свои конспекты в единый текст, корректировали его и отдавали секретаршам на перепечатку, затем изготавливали копии и раздавали их заинтересованным читателям. Среди организаторов этой деятельности был “хайдеггеромарксист” (по определению Теодора Адорно) Герберт Маркузе; другие, в первую очередь Хелена Вайс, работали отчасти самостоятельно, отчасти – в составе “системы распространения”, в которую входила Вайцман. Финансировал этот “самиздат” Вайцман-отец, брюннский банкир, временами живший в Марбурге и принявший участие как минимум в одном “приватиссимуме” (частной лекции-беседе) Хайдеггера, где присутствовала и Ханна Арендт. Мать Вайцман умерла в тридцатые годы естественной смертью; отец же был убит в 1942 году в Освенциме. Леопольдина в своих мемуарах то очень открытая, то очень сдержанная, порой немного путается в годах и хронологии приездов и отъездов ее многочисленных друзей и подруг; в Марбурге она сменила Ханну Арендт рядом с Хайдеггером и выполняла задачу, изначально поставленную предшественнице: вычитывала и корректировала гранки “Бытия и времени” вместе с Карлом Лёвитом, который, в свою очередь, добивался ее благосклонности.

Леопольдина Вайцман оставила Грумаха после того, как он справился с депрессией. В своей диссертации он отметил, что получил тему исследования в 1925 году от Хайдеггера и это стало для него актом признания, на которое он уже не надеялся. Диссертацию “Фюсис и агатон в Древней Стое” Грумах написал под руководством Рихарда Хардера, сделав окончательный выбор в пользу классической филологии. Работа была опубликована в 1932 году и принесла автору признание в профессиональной среде. В книге Грумах поблагодарил Хайдеггера за пищу для размышлений и Арендт – за вычитку корректуры. О Польди Вайцман, в том году уехавшей в Париж писать “мемуары” о годах в Брно, Лейпциге, Фрайбурге, Шопфхайме, Марбурге и Кёнигсберге, – ни слова.

Вайцман всегда была социалисткой, марксисткой, радикально политизированной, а теперь состояла в отношениях с одним профсоюзным деятелем, имевшим общих знакомых с будущим мужем Арендт Генрихом Блюхером. Она решила бросить философию и заняться во Франции “общественной, социальной работой”, как она позже называла свою деятельность.

В 1940 году Вайцман и ее спутнику жизни пришлось бежать из Парижа. Гестапо опечатало их квартиру, конфисковало обширную библиотеку, все рукописи, в том числе целую книгу о Хайдеггере и Гуссерле, и, конечно, всю переписку, ведь пара поддерживала связи со многими коммунистами и социалистами. Так было утрачено множество нерасшифрованных стенограмм лекций и семинаров Хайдеггера.

Впоследствии она тесно общалась с Дуайтом Макдоналдом и его женой Нэнси. Вместе с мужем она писала под псевдонимом, в том числе и для газеты Макдоналда Politics. Леопольдина Вайцман скончалась в 2002 году в возрасте ста трех лет почти всеми забытой, за исключением горстки левых профсоюзных активистов во Франции. Ее книга “Рассказ об одном поколении”[95] предлагает уникальный взгляд на удивительный кружок молодых мужчин и женщин, проводивших в марбургской лаборатории мысли совершенно оригинальные эксперименты.

Марбург подарил Арендт не только встречи с Мартином Хайдеггером, знакомство и дискуссии с другом на всю жизнь Хансом Йонасом; в Марбурге преподавал и Рудольф Бультман. После войны Арендт уверяла Ясперса: она научилась у этого теолога тому, что не хочет забывать, однако установить, что скрывается за этим утверждением, можно лишь в некоторой степени. Бультман в Марбургском университете пользовался авторитетом, и участие в его семинаре “Антропология Павла”, несомненно, стало для Арендт одним из ключевых этапов учебы. В “новозаветном семинаре” Бультмана – так он называется в стенограммах занятий зимнего семестра 1925/26 года – участвовало двадцать три студента, в числе которых была Арендт, и еще девятнадцать вольных слушателей. А за два года до этого на семинаре Бультмана “Этика Павла” Хайдеггер на протяжении двух заседаний выступал с докладом “Грех у Мартина Лютера”[96].

Из того семинара выросла статья Бультмана, опубликованная в 1924 году под названием “Проблема этики у Павла”. Теолог задается вопросом, который станет главным в прочтении Ханной Арендт Блаженного Августина: как быть с очевидными противоречиями в труде классического автора? Не обращать на них внимания, критиковать или же осмыслять герменевтическими методами? Бультман пишет:

Никто не спрашивает, не идет ли здесь речь скорее о настоящей антиномии, т. е. о противоречащих друг другу и в то же время взаимосвязанных высказываниях, которые вырастают из единого содержания и потому взаимосвязаны[97].

Звучит безобидно, особенно для теолога, привыкшего сверяться с греческим оригиналом и сравнивать разные версии. Эта цитата указывает на методологическую связь Бультмана и Хайдеггера: оба, причем Бультман с подачи Хайдеггера, раскрывают смысл текстов через исследование понятий. Разбирать понятия с точки зрения их использования, происхождения, заимствования либо истоков, а также выявлять параллели или различия в философских текстах было необходимой для их мышления работой. Так же произошло и на семинаре в зимнем семестре 1925/26 года, в котором принимала участие Арендт. Он начался с разбора понятий “номос” (закон) и “космос” (порядок) в текстах апостола Павла. Понятия сопоставляли с их аналогами в раннем иудаизме, обсуждали противоречия и разночтения у Павла, сравнивали фрагменты разных посланий: Первого к коринфянам, к римлянам, к галатам, к филиппийцам; привлекались и сторонние интерпретации, например, главного конкурента Бультмана – Карла Барта, а также изучалась попытка Кьеркегора перевести эти понятия на язык экзистенциализма. Чтение стенограмм заседаний семинара позволяет не только увидеть заведомо высокий уровень экзегетики и уверенное владение классическими языками, но и ощутить “естественность”, с которой Арендт всю жизнь обращалась с древнегреческим и латынью и могла ориентироваться в смежных областях.

Важно, что Арендт имела возможность познакомиться с двумя образцами интенсивной интерпретации и соответствующей методологии. Если взглянуть на лекции Хайдеггера о “Софисте”, можно убедиться, что толкования Бультмана куда ближе к тексту подлинника. Вольности, которые позволяет себе Хайдеггер в переводах, в порядке аргументации и в формулировках на своем особенном языке неологизмов, отсутствуют в экзегетике Бультмана и его учеников. Они хотят cначала узнать, что написано в тексте. Там, где начинается собственная “теология” Бультмана, Арендт испытывает скепсис, как видно из ее критических комментариев, например к его книге 1926 года “Иисус”. Но Бультману-толкователю она остается верна.