Markul - «Белка»

КИРИЛЛ

Дверь распахивается так, словно её выбили ногой. Свет из коридора острым клином бьёт в глаза через закрытые веки. Кирилл даже не шевелится, лёжа в кровати. «Что это с матерью?» - думает он. «Наводнение? Пожар?».

Шаги. Тяжёлые, решительные. И пахнет вовсе не мамиными духами. А улицей, сентябрьским ветром и… жвачкой.

- Хватит дохнуть, Буйков! – звонкий голос заставляет вздрогнуть.

Кулаки инстинктивно сжимаются, по хребту проносится ледяная волна.

- Ты кое-кому нужен, - продолжает она. – Позарез.

Кирилл молчит. Решает, что она потрещит немного и уйдёт.

Иллюзия. Стрекозкина никогда не уходит просто так.

Матрас прогибается. Значит она села прямо к нему на кровать. Кирилл сжимает челюсти. Нет. Он не откроет глаза. Ни за что.

- Из-за тебя я ввязалась в женский футбол. И мы играем, как стадо хромых овец.

Буйков не выдерживает и хрипло ржёт:

- Ты? Футболистка? – он привстаёт на локте, смотрит на Стрекозкину.

Что-то в ней изменилось. Но что? Косы те же. Футболка с принтом. Джинсы. Но взгляд другой. В ней больше нет той надменной девчонки, ожидающей восхищения. На него смотрит упрямый боец.

- Пока ещё нет, - отвечает она серьёзно, без вызова. – Но хочу стать. И ты знаешь: если я чего-то хочу, я это получаю.

- Отвали. Я инвалид, - он рушится обратно на подушку. Отворачивается, смотрит в стену.

- Ты не инвалид. Ты – трус. Хочешь нормально ходить? Я заставлю тебя это сделать. Ты взвоешь, обещаю. Взамен ты сделаешь из нас команду. Честная сделка. И никаких чувств.

От фразы «никаких чувств» внутри что-то болезненно царапает. Но именно это условие может стать его щитом. Железной отмазкой перед самим собой, чтобы согласиться на эту безумную авантюру. Но ему что, делать нечего? Ха. В точку. Делать действительно нечего. Лежать надоело. Жалеть себя тоже. А ненавидеть мир он может и где-нибудь в другом месте. Придёт, даст наказ, порезвится. И снова в койку.

Буйков прищуривается. Садится на кровати:

- Как я могу тебе доверять, Стрекозкина?

Разумеется, он ещё ничего не решил. И вряд ли согласится. Она безумная, если думает, что его легко взять такой уловкой.

- У нас будут свидетели. Жду тебя у подъезда. И возьми запасные трусы, вдруг обделаешься от нагрузки, - она поднимается, идёт к двери.

Он усмехается: "Нахалка".

Алина на пороге тормозит. Вытаскивает из-за стены свёрнутый в трубку ватман, бросает прямо ему на кровать:

- Вот, повесь на стену. Помнишь, ты выиграл? Или память тоже отбило?

Буйков машинально разворачивает лист. С плаката на него смотрит он сам. В форме. С мячом подмышкой. С уверенной ухмылкой. Внизу надпись красным маркером: «Жду реванша. Не вздумай сдуться».

Хлопок двери.

Внутри Буйкова со звонким щелчком встаёт на место какая-то важная деталь. Двигатель заводится. Он поднимается, достаёт из шкафа спортивки и олимпийку.

В коридоре мать сливается со стеной, глядя на него широко раскрытыми глазами.

- Буду поздно, - бросает ей он и поскорее выходит. Пока мозг снова не переключился на старый режим «жалкое зрелище».

Знакомство с девчонками проходит на ура. В их глазах миксуется восторг, страх и вызов. Это устраивает Буйкова. Он не возвращается в спорт. Он готовит футболисток. А то, что это девчонки - даже лучше. С ними он умеет управляться на раз-два. Да и бегать с ними вместе не нужно. Трясти сломанной ногой.

Он выдвигает условия: удобный стул для короля, термос с горячим чаем, потому что сентябрьский ветер пробивает до костей, свисток и полное беспрекословное подчинение.

Буйков отрывается по полной:

- Стрекозкина, ты куда пасуешь?! У тебя ноги из какого места растут?! Ты мяч боишься, как дохлую мышь! Работай корпусом, а не хлопай ресницами!

Зато она мстит ему сразу после тренировки, прямо здесь, на прорезиненной дорожке у поля:

- Буйков, не ной! Ещё десять перекатов! Или ты слабак? Если ты так будешь жалеть себя, то до конца жизни будешь ходить, как беременный пингвин!

На следующей тренировке он не остаётся в долгу:

- Лиля, не спи! Стрекозкина, ты бежишь так, будто на тебе мешок с картошкой висит! Пас вразрез, кому говорю! Если ты ещё раз отдашь передачу пяткой, я заставлю тебя сожрать этот мяч без соли!

А потом они снова меняются местами.

- Нос вверх! Дави сильнее! - командует Стрекозкина.

Кирилл даже втягивается. Давит босой ногой на резиновый полусферический ёж. Стопа слушается плохо, мышцы атрофированы. Алина опускается перед ним на корточки. Без стеснения обхватывает его лодыжку горячими пальцами, поправляя угол.

- Пятку не заваливай, - бормочет она, глядя вниз.

От её крепкой хватки по коже пробегает электрический разряд. Кирилл невольно сжимает челюсти – то ли от боли в связках, то ли от того, что её пальцы на его голой коже.

В следующий раз Буйков сидит на поле, кутается в плед, который принесла вратарь Оля, и попивает чай:

- Вы не ромашки на лугу собираете! Жёстче! Стрекозкина, кто так принимает?! Мягче стопу делай, ты же девочка, в конце концов, или деревянный Буратино?! Давай ещё круг по стадиону, живо!

Через час с лихом Стрекозкина стоит над ним с секундомером. Так близко, что он чувствует тепло и запах мандаринов.

- Четыре секунды. Буйков, ты халтуришь!

Кирилл снова становится на балансировочную платформу одной больной ногой. Мир качается. Он размахивает руками, как мельница, удерживая равновесие. Лицо красное от напряжения.

- Пять, шесть… стой, кому говорю! Буйков, ты сможешь! Хватит слюни пускать! Соберись, капитан!

Нога предательски дрожит, он срывается. Алина резко подаётся вперёд, упирается ладонями ему в грудь, не давая завалиться. Кирилл рефлекторно хватается за её предплечья. Под его пальцами – влажная от пота ткань её олимпийки.

Они замирают, глядя друг другу в глаза. Алина тяжело дышит. Наверное, после тренировки. От неё пахнет пылью и осенними листьями. Ветер играет с вырвавшимися волосками.

Кирилл чувствует тепло сквозь свою кофту. Её глаза блестят, в них нет ни капли жалости, только упрямство и что-то ещё. От этого «ещё» у Кирилла на секунду сбивается дыхание.

Алина сглатывает. Этот звук как стартовая сирена. Оглушительная. Отрезвляющая.

Оба отшатываются друг от друга, словно между ними проскочила искра в тысячу вольт.

Воздух снова становится холодным.

- Теперь перекладина, Буйков! – хрипловато выдыхает Алина. - И не смотри на меня жалостливыми глазами! Быстрее!

Кирилл усмехается: кто бы говорил. На поле она еле дышит. А тут командует. Но его ноги ловят ритм, и проход через координационные перекладины, разложенные на земле, получается практически без пауз. Правая-левая, правая-левая.

На подушечках пальцев до сих пор ощущается приятное покалывание от короткого контакта.

В голове играет:

«Я знаю

Время не оставит ничего

Кроме белого пепла

После адского пекла» (Markul - «Белка»)

Он поднатуживается и продолжает. Ничего, он покажет Стрекозкиной завтра на тренировке. У него есть новое задание для неё. Ему иногда кажется, что девчонки уже жалеют, что ввязались в это. Но ему это даже льстит. Пусть благодарят Стрекозкину. Ей он не даст спуску. За всё отомстит.

Ещё ему нужно, чтобы они стали лучше кое-кого. А именно – «Тигров». Сумасшедшая идея: вывести девчонок на товарищеский матч против парней и уделать бывших. Он уверен – это реально. Те сейчас опускаются по таблице ниже плинтуса.

Из девчонок Кирилл выжмет последний сок, но заставит играть на полную. Буйков сделает всех. Снова. И на этот раз ему ничего не помешает. И никто.

От этих мыслей у него приятно щекочет внутри. Это азарт. Как в лучшие времена его жизни.

Однажды вечером его «солдаты» внезапно превращаются в обычных девчонок.

После всех экзекуций команда в ультимативной форме заявляет, что «тренеру нужно восстановить калории». И затаскивает его в кафе.

Кирилл сидит на угловом диване, вытянув больную ногу, и наблюдает за происходящим. Стол завален подносами с картошкой фри, бургерами и разноцветными стаканами. Девчонки галдят, перебивают друг друга, смеются так громко, что на них оглядываются с соседних столиков.

Лиля кидается в Олю ломтиком картошки. Кто-то рассказывает нелепую историю с младшим братом. Они заказали себе кучу разных молочных коктейлей и теперь бесцеремонно тянут их друг у друга через трубочки.

- Ой, дай клубничный попробовать!

- А у тебя с карамелью? Фу, слишком сладко!

- Стрекозкина, дай глотнуть твой шоколадный!

Кирилл смотрит, как Алина со смехом отодвигает свой стакан, защищая его от набегов. Как у неё блестят глаза. Как она слизывает пенку с верхней губы.

Он ловит себя на мысли, что ему с ними хорошо. Уютно. Они относятся к нему не как к инвалиду или неудачнику, а как к своему. С теплом, с уважением, с дурацкими шутками.

Буйкову вдруг хочется что-то им сказать, и он выпрямляется, кладёт руки на стол. Удивительное дело, но девчонки, как по команде, немеют и уставляются на него.

- Как раз хотел вам сказать, - начинает он, и его голос звучит непривычно спокойно. Даже для него самого. – Сейчас вижу – момент подходящий.

Девчонки не шевелятся. Смотрят во все глаза, даже дышать, кажется, перестали.

- Техника у вас иногда хромает, - он усмехается уголками губ, но говорит серьёзно. – Но у вас есть то, чего нет у многих. Сцепка. Вы как бульдозер: если попрёте - хрен кто остановит. Энергии у вас столько, что можно электростанцию питать. Поэтому, - он обводит каждую взглядом. – Со следующей тренировки меняем тактику. Хватит носиться по площадке как ошпаренные. Включаем мозги. Если будете делать то, что я говорю, к весне мы железно выйдем на первую игру. И не просто выйдем - мы их порвём. Я всё просчитал.

Они сидят с приоткрытыми ртами, ловят каждое слово, как губки. Стрекозкина заторможенно кивает.

Кирилл смотрит на их горящие глаза, и внутри что-то щёлкает. Ему чертовски это нравится. Это безоговорочное, абсолютное доверие. Оказывается, чтобы они его слушали, не обязательно срывать голос и материться. Они и так всё понимают. Они признали в нём вожака.

А сказал он им правду. С каждой тренировкой он всё больше удивляется их выносливости. Их трудолюбию. Их сумасшедшей самоотдаче.

Как Оля бесстрашно бросается под летящие в упор пушечные удары. У неё будто напрочь отсутствует инстинкт самосохранения. Она прыгает за каждым мячом. Намертво фиксирует. Сбивает колени. Но не ноет.

Как Лиля прёт буром сквозь чужую защиту, цепляется за каждый пас и хладнокровно вколачивает мячи под перекладину.

Как Стрекозкина вгрызается сопернику бульдожье хваткой и наглухо перекрывает им кислород. Пройти её – это надо ноги там оставить. Она заноза в заднице любого соперника.

Кирилл переводит взгляд с одной на другу. Они пьют коктейли, веселятся. А под столом у каждой синяки на щиколотках. И они гордятся этими синяками.

Буйков останавливается на Алине. Она всё ещё прижимает к себе свой стакан, глядя на него так, словно он только что открыл тайну мироздания. И у неё над верхней губой красуются усы от шоколадной пены.

Кирилл молча тянется к салфетнице, вытаскивает бумажный квадратик и двигает по столу к ней.

- Вытирайся, главный стратег, - хмыкает он привычным тоном, но голос звучит мягче, чем обычно. Он даже откашливается. Не заметил бы кто. Особенно она.

Алина хватается за салфетку, подносит к губам.

Кирилл откидывается на спинку кресла. Девчонки считывают это как знак «вольно» и в ту же секунду снова превращаются в стаю голосящих чаек.

Под рёбрами Буйкова предательски укалывает чувство вины. Он их использует. Готовит к мясорубке против бывших одноклубников. Но победителей не судят.

Тем более они сами этого хотят. Стать лучшими.

Под рёбрами укалывает чувство вины. Он их использует. Готовит к мясорубке против бывших одноклубников. Но победителей не судят.

Тем более они сами этого хотят. Стать лучшими.

Буйков призадумывается. Ведь он знает все идеи Печкина. Но у Кирилла всегда был свой взгляд на игру. А что, если использовать это своё видение. Здесь команда бульдозеров. Да. Они не так плохи. Просто нужен отличный план.

Когда они вываливаются из гудящего, душного кафе на улицу, их окутывает ледяным дыхание конца октября. С тёмного неба валит мелкий, мокрый снег, оседая на плечах и волосах.

Девчонки кутаются в куртки, прощаются на бегу и разбегаются в разные стороны: кто домой, кто на остановку.

И они остаются вдвоём. Кирилл и Алина.

- Идём, инструктор, провожу, - говорит Кирилл, засовывая руки глубже в карманы.

- Идём, тренер.

Улицы пустынны. Свет фонарей ложится на мокрый асфальт дрожащими жёлтыми пятнами. Их шаги глухо вязнут в снежной кашице.

- Буйков, почему ты как колючка? – нарушает тишину Алина.

Он только пожимает плечами, не глядя на неё.

- Ты ведь совсем другой. Не такой, каким хочешь казаться, – её голос звучит тихо, почти сливаясь с шорохом снега. – Это из-за… отца?

- Причём здесь он? – Кирилл резко дёргает плечом. Он чувствует, как напрягаются мышцы спины, а в ноге отзывается тупая боль.

- Родители на нас сильно влияют. Я вот долго думала, что нужно маму защищать. Помогать устраивать ей личную жизнь.

Она замолкает, гладя себе под ноги.

- А в итоге? – хрипловато спрашивает Буйков.

- А в итоге я хотела устроить свою. Ощутить, наконец, опору. Думала, что она нужна ей. Но оказалось, что опора была нужна мне.

Слова бьют точно в цель. Кирилл вдруг понимает, что до одури хочет с ней поделиться. С этой взбалмошной девчонкой, которая совсем недавно заключила на него дурацкое пари. Теперь это кажется смешным. Если бы не было так горько.

Мокрый снег холодит щёки, и он, не глядя на Алину, роняет:

- Отец умеет только требовать. По-другому он не умеет. И не хочет.

- А мама?

- А мать… - он вжимает шею в плечи, то ли прячась от ледяного ветра, то ли от собственных слов. – Терпит. Молчит, - сквозь сжатые челюсти выдаёт он.

- Она тебя любит.

Кирилл запрокидывает голову вверх, издавая короткий, надломленный смешок. Он даже не замечает, как колкий снег царапает лицо.

- Ты знаешь, как это бесит? – выплёвывает он в тёмное небо. – Жить с мыслью, будто она терпит всё это из-за меня! Быть причиной чужого унижения. Прикрытого заботой.

- Это непросто, наверное.

Она не жалеет его. В её голосе нет этого противного сочувствия, от которого Кирилла обычно тошнит. Почему-то он уверен: Алина понимает его. Насквозь.

- Это очень не просто, - он тяжело выдыхает, выпуская облачко пара. – Я каждую секунду твержу себе, что это любовь. Когда-нибудь я в это поверю. И пойму её.

Они останавливаются у её подъезда. Смотрят друг на друга. Не замечают ни ветра, ни снега.

У Кирилла внутри всё сжимается. Он делает шаг ближе. Медленно наклоняется. Алина не отстраняется. Тянется, приподнимая подбородок. Кирилл прикрывает глаза. До него долетает её дыхание, до боли знакомый запах мандаринов, шоколада.

Бряк!

Оглушительный хлопок железной двери разрезает воздух как ножом.

На кроссовки Алины с радостным тявканьем бросается белый ши-тцу.

Мираж разлетается вдребезги. Буйков снова в этой чёртовой реальности.

Стрекозкина отшатывается, наклоняется к собаке:

- Герман, здорово. Гулять? Не поздно?

Хозяйка что-то отвечает из дверного проёма, но Кирилл её не слышит. Он слышит только бешенный стук собственного сердца. Пальцы предательски дрожат от не выплеснутого адреналина. Он с силой сжимает их в кулаки, прячет в карманы.

Алина выпрямляется, поправляет шарф:

- Ну я пошла?

- Пока.

- Пока.

Он резко разворачивается, начинает быстро уходить. Старается шагать ровно, но нога подводит. Он ковыляет в темноту, унося с собой эту проклятую дрожь в руках.

- Кирилл?

Сердце пропускает удар и замирает. Кирилл останавливается, оборачивается через плечо.

Алина всё так же у подъезда. Её губы приоткрыты. Снег кружится в свете тусклой лампочки под козырьком.

- Спасибо, - наконец, произносит она. – Ты сегодня был… настоящим тренером.

Он кивает. Внутри разливается что-то горячее, хотя на улице мерзлота. И от того, насколько точно она попала в цель, у него перехватывает дыхание.

Стрекозкина поворачивается, поднимается по бетонным ступеням.

- Алин! – вырывается из него быстрее, чем он успевает себя заткнуть.

Она оборачивается. Они снова соприкасаются взглядами. Расстояние между ними каких-то пять метров, но для Кирилла – это пропасть.

Ему до одури хочется метнуться к ней. Прижать к себе. Вдохнуть сводящий с ума запах мандаринов. Ощутить, как волоски снова щекочут его щёку.

Но он не может.

Нога мерзко ноет от долгого стояния и холода. Это как щелчок по носу. Он бракованный. Он больше не тот уверенный в себе Буйков, на которого хотелось бы спорить.

- И тебе спасибо, - выдавливает он дежурную фразу. И чувствует себя полным идиотом.

Алина кивает в ответ. И они расходятся. Кирилл в темноту, Алина в тёплый подъезд.

Пронзительный писк домофона. Глухой хлопок железной двери. И снова тишина.

Кирилл хромает по улице, подставляет лицо снегу. «Никаких чувств» - напоминает он сам себе, стискивая зубы. У них договор. И так оно и будет.

Апрель. Поздний, холодный. Но сегодня солнце пробивает тучи и теперь светит по-настоящему. По-весеннему.

Птицы орут так, будто их режут. Кирилл стоит на перекрёстке, смотрит на светофор. Зелёный. Горит ровно, спокойно, как будто даёт знак: «Давай, Буйков, можно».

Он медлит.

Со Стрекозкиной занимался всю зиму. Сначала на улице – до заморозков. Потом в спортивном зале. Нога слушается. Почти. Хромота осталась, но если не думать о ней, её почти не заметно. А вот бегать он так и не начал. Первое время боялся, что снег, скользко. Потом - что холодно, травма заноет. Врач сказал – может реагировать на мороз.

А теперь крыть нечем.

Тепло. Солнце. Птицы. Даже асфальт высох.

Он делает шаг. Зелёный не мигает, ждёт.

«Буйков», - рычит он про себя. «Ты бегал через перекладины. Стоял на балансере. Ходил на ЛФК, где старухи смотрели на тебя как на инвалида. Терпел выкрутасы Стрекозкиной. А теперь ты боишься простой пробежки?».

Нога ноет. То ли от предвкушения. То ли от страха.

Он срывается с места. Не думает, просто бежит. Первые шаги тяжёлые, нога слушается плохо, будто деревянная. Но внезапно входит в ритм. Вдох - два шага, выдох - два шага. Носом. Как учил и делал сам.

Тело всё помнит, подсказывает.

Мимо мелькают знакомые деревья, сирень. Кривые ветки, островки снега. Дуб, под которым он сидел и жевал батончик, пока Стрекозкина металась как угорелая. Скамейка, на которой они отдыхали после той пробежки в шестьдесят метров.

Он проносится мимо. Не сбавляет.

Воздух холодный, но солнце греет спину. Светофор уже далеко позади, а он бежит. Не быстро, не как раньше, но бежит.

Кирилл делает круг, возвращается к перекрёстку. Снова зелёный.

Он улыбается. Смеётся, подставив лицо весенним лучам. И кажется, что солнце улыбается ему в ответ.

РИГА

Рига таскает папку с собой уже полгода. Сначала просто, чтобы дома не валялась. Мало ли мать нечаянно увидит или брат. А потом понял: ему постоянно что-то не нравится. Тут убрать, там добавить. То тень легла не так, то угол губ чуть выше, чем в реальности. То волосы. Он их рисовал и так и эдак, всё равно не те. Может, отросли?

До того увлекается, что достаёт папку даже на переменах! Прячется за разросшийся куст, кладёт на подоконник, прикрывает локтем, чтобы не увидели, и дорисовывает. Но всё не то.

Тогда он решает радикально – следить за Светой. В школе она перед глазами, можно сразу подправить если что, но после уроков она уходит, а с ней и его вдохновение. Рига теряет связь со Светой. Ему постоянно нужно её видеть! И больше не помогает песня «Ocean eyes» (Char Futur), которую включал, пока рисовал.

Теперь Рига в курсе про йогу. Даже лезет на выступ здания и подглядывает через окно. Ха, Рига может похвастаться рисунком Светы в гамаке. Она похожа на спящую бабочку, которая вот-вот выпорхнет из кокона.

Но сорвавшись вниз и ударившись о цементную отмостку коленом, ведь рисовал прямо там наверху, он вдруг осознаёт, что превращается в сталкера. Приняв сложное решение, оставляет эту затею. Пусть Света живёт своей жизнью. А он начинает развивать воображение, придумывая разные образы с ней.

Вот и в студию Рига носит папку тоже. Здесь сейчас пекло. Только вот не от солнца. Городская выставка на носу. Дедлайн горит, все носятся как угорелые. Кто-то перерисовывает натюрморт в третий раз, кто-то плачет над акварелью, кто-то скандалит с преподавательницей. Ага, видите ли его работу не приняли.

Только Рига сидит в углу, наносит карандашом штриховку на новом портрете Светы в профиль с телефоном в руках. И улыбается.

- Ты чего такой спокойный? – шипит на него Ленка, лучшая в их студии. Она вся в краске, с красными глазами. Ну точно белая крыска, которая всё крутит колесо и никак не может остановиться.

- А что мне волноваться? – пожимает плечами Рига. – Я не на выставку рисую.

- А зачем? – недоумевает она, будто эта выставка проходит лишь раз в четыре года как Олимпийские игры и туда нужно попасть кровь из носу.

Он не отвечает, Ленка плюёт на тряпку и отворачивается. Ей некогда.

После занятия, когда все уже собирают вещи и галдят, кто что сдал, кто пролетел, а кого взяли, к Риге подходит Влад.

- Слышь, художник, - кивает он на папку. – Чё там? Покажи.

Рига прижимает папку к себе, как третью руку:

- Не.

- Чего не? Думаешь, у тебя там шедевры? – поворачивается он к остальным, ржёт, те подхватывают.

- Не твоё дело.

Влад недовольно щурится, словно взвешивая силы. Только вот свои? Или Риги? Вокруг замолкают. Ленка перестаёт плакать, её последнюю работу не взяли. Ещё двое подходят ближе. Рига чувствует, как ладони потеют. Папка скользит, но он держит.

- Да ладно, - тянет руку Влад. – Дай глянуть, - голос примирительный, но в глазах летают молнии.

Рига понимает, что все на нервах, а он как красная тряпка для быка, - видите ли ему пофиг! Белая ворона среди них.

- Отвали, - отступает к стене Рига. Ему не хочется связываться. У него другие цели здесь. Ведь он ничего никому не доказывает, ни к кому не лезет, ни с кем особо не общается. Рисует сам по себе. Молча.

Но Влад не отваливает. Он резко дёргает папку на себя, Рига не успевает среагировать, бумаги вываливаются. Белый листопад падает прямо к их ногам. А там портреты. Её. Света в профиль, Света анфас, Света с книгой, Света у окна, Света в гамаке, Света, Света, Света.

У Риги перехватывает дыхание. Ни одна живая душа до сих пор их не видела.

- Ого, - ахает кто-то.

- Ничего себе, - наклоняется Ленка, поднимает один лист.

- Не трогать! – орёт Рига, падая на колени. Но уже поздно.

Влад подхватывает несколько рисунков, кидает ребятам, те передают дальше, по кругу, как запретный плод. И всё это в считанные секунды!

Рига бросается на Влада. Удар, хруст, ещё удар. Девчонки визжат, кто-то орёт: «Бей его!». Но вдруг Ригу оттаскивают, держат. Влад лежит на каменном полу с красной скулой, ухмыляется, держа в руке портрет. Тот самый, в профиль, с серебристыми волосами.

Рига дышит как зверь, глядя на него.

- Красивая, - говорит Влад. – Твоя, что ли?

- Отдай, - вырывается из цепких рук Рига.

- А что ты за неё дерёшься? Как за девчонку, а не за картинку.

Рига на мгновение замирает. Смотрит на рисунок в его грязных в краске руках. На Свету, которая улыбается ему с бумаги. И понимает: он и вправду дерётся не за картинку. Он дерётся за неё. За то, чтобы никто не трогал, не смотрел, не смел. Это его! Она его!

В коридоре хлопает дверь, выходит преподавательница. Оглядывает разгром:

- Что здесь происходит?

Все замолкают и испуганно таращатся на неё. Рига утирает разбитую губу кулаком, видит кровь, шагает на Влада, выхватывает портрет. Собирает остальные. Сгребает в папку, прижимает к груди, точно собственное сердце.

- Это твои работы? – спрашивает преподавательница тихим, но твёрдым голосом.

- Мои, - выдавливает Рига, не глядя.

- Идём промою рану, - она показывает рукой на его губу.

Он смотрит с недоверием, и преподавательница добавляет:

- Тебе умыться нужно в любом случае.

Рига вздыхает, шагает за ней. Всё лучше, чем идти с этими на крыльцо ДК.

Обработав губу диском с хлоргексидином, преподавательница мягко просит:

- Покажи, - она протягивает руку, и на подушечках пальцев Рига углядывает жёлтые круги. Точь-в-точь как в Светиных глазах тогда на вышке от света фонарей.

Рига до сих пор сжимает папку. Но преподавательница не Влад. Тем более ладно, ей можно. Смысл уже прятать.

Он протягивает. Медленно, как будто отдаёт своё сердце.

Она листает. Молча. Долго.

- Интересно, - произносит преподавательница наконец. – Очень интересно. Ты можешь сдать эти портреты на выставку? Я думаю, их заметят.

Рига моргает два раза подряд. Сглатывает:

- Я… не знаю.

- Подумай. Но не долго. Приём работ завтра заканчивается.

Она отдаёт папку, Рига поднимается, выходит из кабинета. В коридоре смотрит на папку. На кровь на кулаке.

«Света, - думает он. – Что бы ты сказала?».

Рига чувствует нечто странное. Ему и тяжело и радостно одновременно. Он внезапно стал значимым. В один миг. Просто так. Его заметили, подняли на пьедестал. В футболе он так этого ждал! А тут – нате и всё.

Но это его Света. Только его. Вот от этого и тяжело. Словно его сердце полапали в руках и всунули обратно. Теперь предлагают провернуть этот фокус ещё раз. Публично!

Но что-то в груди радостно кричит, не как болельщики на трибунах, нет. Как маленький катер, осторожно привлекающий внимание тихим гудком, чтобы его заметили. А он сам ещё не знает, стоит ли причаливать.

Рига шагает по солнечной улице. Ветер холодный, но какой-то свой. Он шелестит листками, будто напевает музыку. Рига улыбается. Губа тут же саднит, но ему всё равно. Он на пьедестале.

«А не съесть ли мороженого?» - мелькает мысль, Рига тотчас сворачивает к магазину. И чуть ли не встречается нос к носу с Буйковым. Рига еле успевает прислониться спиной к холодной стене здания. Выглядывает из-за угла, щурится от луча солнца. Буйков спускается со ступенек. Но только одной ногой вниз. Правой. Левая падает следом.

Руку обжигает папка. В ней трепыхаются листы, некоторые вылезли. Рига опускает глаза, видит Светин взгляд. Пронзительный и бескомпромиссный. Как тогда при последней встрече.

У него колет внутри. Будто снова проглотил груду гвоздей.

Кажется, пора делать шаг.

АЛИНА

На поле выходят восемь человек. Четыре на четыре. Трава уже просохла, солнце припекает, но не жарко. Алина в худи, волосы собраны в хвост. Да, она уже полгода как не носит косы. Надоели.

Всю зиму Буйков мариновал их в душном спортивном зале, но сегодня погода шикарная, и девочки с наслаждением гоняют мяч на улице. Взяли дополнительное время. Кирилл не остался с ними. Кивнул и похвалил за инициативу. Оля едва не взвизгнула от удовольствия.

Да, они все - его безоговорочные фанатки. Только теперь как тренера. Кирилл не добренький, о нет. Он всё такой же: жёсткий, хладнокровный, временами беспощадный. Но всё это - по делу. Всегда по чёртовому делу!

Игра заряжается. Алина отбирает мяч у Насти. Резко, нагло, корпусом. Та ойкает, Алина уже прёт к воротам. Обводит одну, вторую, удар! Мяч летит в штангу. Отскакивает к Лили, та добивает. Гол!

- Алина, красотка! - Лиля поднимает руку для хлопка.

Стрекозкина даёт «пять». Она не забила, но ей нравится другое: момент, когда мяч у неё в ногах, а соперник уже позади. Чувство власти, когда поле всё её.

- Слушь, - Лиля подходит ближе, вытирает пот со лба. – В субботу игра с пацанами. Буйков уверен? Мы точно готовы?

Алина качает головой:

- Ты же его знаешь. Раз сказал, значит, готовы.

Подруга вздыхает. Хоть Алина и называет её подругой, но у них всё равно дружба не полная. Не как со Светой. Они с Лилей смеются, обсуждают парней, но только на поле. За пределами они не встречаются. В кафе ходили один раз, но и то всей командой.

Может, Алина сама не пускает её к себе, а, может, их объединяет лишь футбол, и ничего больше.

Она поддевает ногой мяч, набивает - раз, два… десять. Ноги слушаются, мяч будто привязанный. Как у него. Как у Буйкова.

А он хороший тренер. Девчонки его обожают. Хоть он и не церемонится. Но им это нравится. Буйков с ними на равных.

- Давай в игру! – кричит кто-то, и Стрекозкина бежит в центр.

Обводит защиту, пасует Лиле. И вдруг видит призрака из прошлого. Он стоит в свете закатного солнца, взявшийся откуда ни возьмись. Алина спотыкается, пропускает мяч, слышит в свой адрес ругательство, кидает: «Я сейчас» и шагает к калитке. Она не хочет, ноги сами ведут.

Рига тоже двигается вдоль металлического ограждения к ней на встречу. Алина ощущает, как нарастает беспокойство, заставляет сердце перейти в авральный режим, хотя никакого аврала не предвидится. Разве что внутри неё самой.

Это как возвращение чего-то страшного. Как будто она что-то натворила из серии «Я знаю, что вы сделали прошлым летом». Но ничего не было. Кроме того, что она поспорила. Всё выяснилось. Она потеряла Буйкова, хоть они даже не начали официально встречаться. Зато нашла тренера. Всего лишь тренера. «Никаких чувств» - сама предложила. Но тогда она пошла бы на что угодно, лишь бы он согласился!

Додумать она не успевает, потому что сталкивается с Ригой.

Он будто другой. Новый. Смотрит в упор. Глаза не бегают. Не сыплет шутками направо и налево, как бесплатными конфетами. Не ржёт как резаный. Что это с ним? Вырос что ли?

Прошёл почти год. В школе она старалась всё это время на него не смотреть. В какой-то момент даже получилось. А тут он сам всплыл, как весенний поплавок, который ты закинул и забыл. Он взял и вынырнул. С рыбой или без, но факт: ты его не ждал. И уже вряд ли рад. Потому что ты больше не рыбак.

Вот и Алине не интересно, зачем он пришёл. Но она уже перед ним. Придётся слушать.

- Я не общаюсь со Светой, - сама удивляется, что из её рта вылетает. Н-да, прекрасная выдержка, ничего не скажешь. Она ощущает влагу на ладонях, прячет руки в карманы худи.

Он усмехается и спрашивает совершенно о другом:

- Мне нужно расписание всех занятий на этом поле. Можешь сделать?

Стрекозкина округляет глаза:

- Что? Зачем?

Рига не сводит глаз. Вид такой, будто он сидит в шезлонге на пляже, попивает лимонад и вообще никуда не спешит. Вокруг хоть пожар, хоть конец света, ему всё равно, потому что самый главный билет уже в кармане.

- Попробую, - снова первой отзывается Алина.

- Лады. Скинешь? Или удалила номер?

- Скину.

Он сразу уходит. Алина провожает его взглядом - походка вразвалочку, но она видит, что он собран.

Стрекозкина хоть и старалась не замечать его в школе, но знает, что футбол Рига бросил. Так зачем ему расписание занятий на поле? На этом маленьком, игрушечном островке?

- Алин! Ну ты чё! – голос за спиной заставляет вздрогнуть. И вспомнить, где она.

Ровно через два дня Стрекозкина сидит на лавке в чужой раздевалке. Тянет чёрные гольфы повыше, поправляет хвост, оглядывает девочек, кусает губу. Они как всегда стрекочут о том, о сём. Такие вроде уверенные.

Команда вся в чёрном, у них и формы-то нет. Буйков появляется с тряпочками, на которых написаны номера. Раздаёт всем. Алине протягивают последнюю. Оставшуюся. Она берёт, смотрит, и челюсть отвисает до серого пола:

- А другого номера нет?

Кирилл показывает пустые руки:

- А сама не видишь? – он будто издевается.

- Мне не нравится этот номер, - Алина укладывает повязку обратно ему в ладони.

- Ха. Вы это слышали, девушки? – он оборачивается, привлекая народ. – Давай не выпендривайся. Другого нет. Стрекозкина, ты из ума выжила?

- Шестнадцатый – не счастливый, - качает головой Алина, ощущая, как щёки вспыхивают, будто их подключили к аккумулятору. Все таращатся на неё, как на взбесившуюся девочку, которой дали Барби с белыми волосами, а она хотела с чёрными.

- Алин, ну ты чего? - Лиля говорит с ней как мамочка с дочкой, которая вдобавок тянет в рот кожуру от семечек, поднятую с земли.

Стрекозкина чувствует себя глупо и берёт повязку. Смотрит на номер «16». Надевает, завязывает верёвочки. Номер точь-в-точь как у Буйкова в былые времена. Полный абзац.

Пока сидят на лавке, ждут своей очереди, Алина исподлобья посматривает на парней. Она замечает, как они ухмыляются в их сторону. Переговариваются, явно отпуская какие-то шуточки, толкают друг друга локтями и мерзко хихикают.

Внезапно Буйков поднимается с места. Ничего не говоря, он вальяжным шагом, хоть и прихрамывая, направляется прямо к ним.

Алина замирает, во все глаза следя за ним. Толкает Лилю, та Настю, остальные по цепочке. Кирилл подходит вплотную к скамейке парней. Чуть наклоняется. Алина не слышит ни звука, видит только его профиль. Взгляд Буйкова ледяной. Губы едва шевелятся. Он роняет буквально пару фраз.

Но лица парней меняются мгновенно.

Словно по щелчку стираются все ухмылки. Нагловатая расслабленность испаряется. Кто-то нервно сглатывает, кто-то коротко кивает.

Буйков выпрямляется. И так же не торопясь, уверенно и спокойно возвращается к ним. Садится на место, скрещивает руки на груди и устремляет взгляд на площадку, словно вообще ничего не произошло.

Алина с девочками переглядываются, улыбаются, но ничего не говорят. Внутри разливается гордость. Осталось только выиграть и, считай, первый матч удался.

- А мы всегда будем играть с пацанами? – наклоняется к Лиле Алина.

- Да.

- В смысле?

- В коромысле. Нет девчачьих команд больше, - объясняет подруга.

- Как нет?

- Кабинет, - Лиля смотрит на Алину. – Вот так – нет. А ты думала, таких как мы в каждом районе?

Стрекозкина оглядывает спортивный зал. И снова хмурится. Их даже на настоящее поле не выпустили, словно они новорождённые детёныши. Вдруг разбегутся, потеряются. Загнали в обычный душный зал с облупившейся разметкой. Алина кривит губы, оглядывает скрипучий паркет. «Тигры» бы в жизни не приехали сюда играть. У них другой уровень: идеальный зелёный газон, свежий воздух, трибуны.

А женскую команду на товарищеский матч, значит, можно засунуть в эту коробку? Как какой-то кружок по интересам. Это бесит невыносимо. Стрекозкина всегда метит на самый верх, ей нужно всё и сразу. Ей казалось, что если они заявили о себе, то всё, они крутые. А этот убогий зал, как пощёчина. Жестокое напоминание о том, на каком дне они пока находятся и за кого их держат.

Ничего. Пусть смеются. Она заставит их всех выпустить команду на главный стадион.

Алина злится. Эта злость, как бензин, который только и ждёт спички. И когда они выходят на игру, Стрекозкина сразу забирает мяч. Внаглую. Она покажет, кто тут детёныш, а кто настоящий взрослый зверь.

Но в одиночку поле не переиграть. Вернее спортивный зал.

Они продувают. Девочки как-то всё делают молча. Спокойно. Обычно на поле они гремят как поварихи кастрюлями в обеденный час пик. А здесь тишина. Словно они извиняются, что заняли чужое пространство. Зашли на территорию парней. Хотя стараются, видно по раскрасневшимся лицам, раздувшимся ноздрям и сжатым кулакам.

Благодаря сумасшедшим стратегиям Буйкова они забивают всего два гола. Но те им пять.

Кирилл молчит. Не орёт, как на тренировке. Просто наблюдает. Взгляд словно лёд.

В раздевалке он жёстко говорит:

- Если будете так дальше играть, вас больше никуда не позовут. В первом тайме вы вышли на площадку, как напуганные овцы. С такой командой просто скучно играть, понимаете? Вы сами отдали им победу. Испугались.

Алина вскидывает голову. Обида комом подступает к горлу. Хочется огрызнуться. Все и так размазаны.

Буйков тяжело выдыхает:

- Но под конец я увидел у вас зубы. Вы наконец-то завелись. И вот эта команда - злая, упрямая, готовая драться за каждый мяч - мне нравится. Слышите?

Стрекозкина уже слушает вполуха. Сейчас он их просто поддерживает. Это правильно. Так и нужно. Но здесь что-то есть ещё.

Она задумывается. В её голове скребутся мысли, как мыши в кладовке: что не так и как это «не так» уничтожить.

Когда все успокаиваются, она спрашивает, стягивая гетры:

- А почему за нас никто не болеет?

Лиля отвечает:

- Ну кто-то болеет. Макс вот, парень Насти.

- Его не слышно, - хмурится Алина. – Комары и то жужжат сильнее.

- Так скажи ему, чтоб орал громче. Он поначалу вообще стремался.

- Но осмелел, - вступается Настя.

- Нам нужна группа поддержки, - заявляет Алина.

Все уставляются на неё. Молчат. Ждут продолжения ошеломительной речи. Стрекозкина смелеет:

- Как в хоккее. У них же есть…

- Чирлидерши, - хмыкает Лиля. – Прикалываешься?

Алина не уступает:

- Мы девчонки, они девчонки. А девчонки поддерживают друг друга.

- Ха! Кто сказал? – гогочет Лиля.

- Я сказала. Стрекозкина.

- Ты спятила, - ахает Лиля, но Алина замечает в её глазах огонёк восхищения. Такой же был у Светы. Только вот сейчас этот огонёк жжёт в груди, как старая рана, которая вроде зажила, но похоже всего лишь притаилась.

Может, Лиля права? Дурацкая затея.

- И где мы найдём таких дурочек? – спрашивает Лиля, улыбаясь.

- Представляю мины парней, - Настя мечтательно задирает голову к белому потолку раздевалки.

- Утрём им носы, - воодушевляется Оля.

- И, наконец, сделаем их, - громыхает Лиля.

Сердце Стрекозкиной отбивает чечётку. Она усаживается на скамейку, улыбается. Ей так приятно, будто она в центре карусели, а девочки раскручивают её. Она кричит им: «Сильнее! Сильнее!». И они стараются ещё пуще. Кажется, ещё чуть-чуть и Алина взлетит.

Но тут Лиля резко дёргает стоп-кран:

- Стрекозкина, с тебя группа поддержки.

- Что? Где я их возьму?

Карусель тормозит, мир больше не кружится. Алина моргает в недоумении.

- А где обычно танцуют? – Лиля смотрит так, будто ответ очевиден для любого, кто не провёл последние секунды в облаках.

- Тц. И где?

- Ну узнай. В школе есть кружки. В этом… как его…

- «Эффекте», - подсказывает Настя.

- Во! Точно! Они там ваще лютые, - потирает ладонями Лиля, словно уже видит их триумфальное шествие с дюжиной танцовщиц, выделывающих разные финты.

- А нам нужны самые огненные, - поддакивает Настя.

- Ну ещё бы, - подстёгивает их Алина, но девочки уже возбуждённо обсуждают, как в следующий раз наподдают пацанам. План набирает обороты быстрее, чем слух о распродаже в любимом магазине.

И ведь они правы. Каждому нужна обычная поддержка. Чтобы кто-то в них верил. Да, вы скажете: для начала поверь в себя сам. Просто иногда хочется, чтобы кто-то крикнул: «Ты сможешь. Я здесь. Рядом». Как раньше это делала… Света.

Девочки трещат, как зажгут на поле. Будто они говорят не про футбольный матч, а про выступление на сцене. Кажется, Настя уже репетирует победный танец. По крайней мере стоит босиком и размахивает руками.

Стрекозкина смотрит на них, улыбается. Она тоже чует запах победы. Пора закатать рукава и браться за дело серьёзно. Вот бы Света сейчас…

Она осекается, хмурится.

Сама справится. Она же Стрекозкина.

На следующий день Алина заявляется в «Эффект».

- Где тут у вас танцуют? – с важным видом интересуется она.

- Вам какое направление нужно? - отзывается администратор приятным голосом. – У нас есть хип-хоп, контемп, джаз-фанк, бальные, брейк-данс, свинг, тверк, стретчинг, зумба, латина, хай-хилс, афро-джаз, dancing для начинающих, йога-танец, а также…

Алина хватается за стойку ресепшн и старается держаться непринуждённо, словно это все её родные танцы. Хотя ни черта не понимает.

- Здесь есть что-нибудь… ну, чтобы победно?

- Победно - это вам в «хип-хоп», - администратор поправляет очки. – А что вы планируете?

- Футбольный матч, - выпаливает Стрекозкина, решив, что лучше сразу в лоб. – Нам нужна группа поддержки.

- А, - администратор кивает с видом знатока. – Тогда вам нужен чирлидинг. Есть ещё пол-дэнс и чир-микс. Разница в криках и количестве рискованных бросков в воздух.

Алина, наконец, слышит знакомое слово, кивает:

- Давайте чирлидинг, - и надеется, что не придется танцевать с горящими факелами. А затея такая – внедриться, завербовать, вывести на поле.

- Отлично, - администратор протягивает ей анкету. – Занятия по вторникам и четвергам.

Алина хватает анкету, вылетает на улицу. Голова кружится. Не от успехов, а от количества всего этого.

И тут Стрекозкина видит её. Свету.

За плечом сложенный коврик, в волосах горит солнце, будто кто-то поджёг их с другой стороны. Алина начинает суетиться в поисках солнцезащитных очков. Шарит по карманам, роняет телефон, ловит.

Но та подходит, останавливается рядом. Так близко, что можно пересчитать родинки.

- Привет, Алин.

И молчит.

Ненавидит Стрекозкина такое. Раз начал – говори, не передавай пас! Не заставляй бегать с мячом, не обозначив, в какие ворота бить.