«KONOSOO» - NNX LXSY

«Ocean eyes» - Char Futur

АЛИНА

Стрекозкина решает начать новую жизнь. Звучит пафосно, но на деле начинает с малого: покупает чехол с котиками, глядя на который хочется улыбаться. Там пушистики смотрят с обожанием. А ещё она бегает. Всё равно летом надо чем-то заняться. Подруги нет, новых планов тоже.

А что насчёт слежки – так им надоело. Наконец, отстали. Наверное, нашли новую жертву.

Но бегает Алина в другом месте. На стадионе школы. Там же занимается фартлеком. А вот вниз головой стоит дома. Мама помогает, придерживает. Даже купила специальный коврик для йогов. Она тоже стала заниматься йогой, но на своём коврике, рядом.

Алина тренирует дыхание носом, выносливость. Её тело становится подтянутым, готовым к любым испытаниям, словно туго натянутый лук. Тихий, опасный, в любой момент готовый выпустить стрелу. Правда куда она полетит? Об этом Стрекозкина ещё не думала. Да и думать не хочет.

Она уворачивается от осаждающих голову мыслей: «Зачем ей это всё? Неужели снова хочет кому-то доказать? Но кому? Или всё же себе? Ну не Свете же!». Мол, ничего она не бросает по полпути.

С Буйковым и Светой Алина больше не общается. Вырвала их из жизни как два молочных зуба. Разом. Так более безболезненно. Правда по привычке всё равно постоянно лезешь в ноющую пустую лунку. Но это пройдёт, как и всё в этой жизни.

Пусть Света найдёт себе подружку, которая ничего не бросает. Хорошую. Которая её устроит. Видите ли, Стрекозкина не такая уж идеальная, оказывается.

А Буйков? Он вообще пусть идёт к чёрту!

Мысли настолько завладевают ею, что в голове мутнеет, и Алина резко тормозит, чтобы не упасть. В неё едва не врезается другая спортсменка. Наверное настоящая.

- С ума сошла? Ты здесь не одна, - возникает та. Её голос похож на старый мотор, который еле заводится, но всегда едет. Причём на удивление бодро.

- Я случайно. Закружилась голова, - Алина хватается за лоб. Чего это она правду выкладывает? Ай, надоело выделываться. Подумаешь, Стрекозкина не такая уж и железная. К чёрту!

- О! Присядь, - у той тон мгновенно меняется на сочувствующий, но хрипота и мощь никуда не деваются. - Перетренировалась наверное. Я давно тебя заметила. Ты много бегаешь.

Да уж. Стрекозкиной явно заняться больше нечем. Активность налицо.

Странное дело, но Алина отмечает, что ей приятна эта внезапная забота.

- Я Лиля, - она возвышается над Стрекозкиной, закрывая солнце.

- Алина.

- Не надоело круги наяривать просто так?

- Нет, - врёт она. Уже сама об этом думала. Ну а что ещё остаётся делать? Стрекозкина упертая, как лосиха.

- Спорим, ты бы хорошо в футбол играла? – усмехается Лиля, упирая руки в бока.

От слова «спорим» Алина вздрагивает, как от пощёчины.

- Я больше не спорю, - вырывается из неё глухой протест. Она даже хмурится. То ли из-за своей яркой реакции, то ли чтобы показать серьёзность намерения.

Лиля хохочет с присвистом:

- Это шутка про спор. Ты такая серьёзная. Уважаю. Так что насчёт футбола? Не пробовала?

До Стрекозкиной наконец доходит:

- Футбол? Я? – она тут же вспоминает, как била по мячу в пустые ворота, когда они вместе со Светой перелезли через забор «Сферы». Внутри что-то радостно ойкает. Было круто. Но потом…

- Женский, - добавляет Лиля. - Мы тут с девчонками тренируемся.

- Сами?

- Сами, - гордо вздергивает подбородок Лиля.

- Я подумаю, - Алина хоть и говорит так, но четко решает, что больше никакого, блин, футбола в её жизни.

- Ну ладно. Если что, приходи. Пока, - и она убегает.

- Пока, - Алина смотрит ей в след. Такая красивая, подтянутая. С виду ни за что не скажешь, что футболистка. Ну а какая из Алины командная спортсменка? Даже смешно.

Она поднимается, чешет домой.

Через три дня таких же скучных пробежек, Стрекозкина договаривается с собой, что посмотрит одним глазком. Так, ради прикола. Вдруг найдёт новых подруг. Скоро школа, она до сих пор одна. Мама, конечно, не перестаёт удивляться. Ведь как только Алина зашла в песочницу, она не расставалась с народом. Ага, мама так и говорит: «с народом». Будто её дочь - президентша.

Иногда по вечерам приходит Виктор с пирожными. Они болтают, играют в карты, он первоклассный игрок и никогда ей не поддаётся. Алина его за это уважает. И ждёт. Но маме не признаётся. Только иногда невзначай спрашивает: «А Виктор сегодня будет?». И ссылается на то, что у неё тренировка. Мол, знать бы, прийти пораньше или нет.

Алина смотрит через сетку, как по небольшому полю гоняют девчонки. В груди щемит. Совсем недавно она наблюдала, как Буйков нёсся по траве словно ураган. Он сносил любого на своём пути. Кирилл доверился ей. А она…

Да кто же знал!

Стрекозкина ощущает, как по щеке катится непрошенная слеза. Утирает её кулаком. Как он там?

Одна девчонка кричит: «Пас!». Алина вздрагивает. Смотрит, как здоровячка на воротах двигается туда-сюда с раскрытыми руками, будто танцует с невидимым партнёром.

Стрекозкина берётся за рабицу рукой, сжимает проволоку пальцами. Вот и у неё недавно был партнёр. Они вместе бегали, рисовали граффити. Убирали за оленями. Катались на Буране.

- Алина? Пришла? Давай сюда! – бежит к калитке Лиля. Они тренируются на небольшом поле за школой, обнесённой сеткой.

От чего-то Стрекозкина подчиняется. Просто у той голос властный. Прямо как у её совести в последнее время.

Девочки смотрят на неё. Алина ощущает, как потеют ладони.

Лиля объясняет правила, но Стрекозкина про них в курсе. Девочки усаживаются на траву, наблюдают. Лиля пасует Алине, та неуклюже отбивает.

- Давай сыграем, - предлагает Лиля.

У Алины загораются щёки. Неожиданный поворот. Вообще-то, это она пришла просто посмотреть. А получается, таращатся на неё, как на новую странную игрушку, и пока не знают – брать в песочницу или нет.

Стрекозкина ведёт мяч. Получается криво, но кто бы её учил? Лиля тут же играючи выбивает его. Девочки на траве шушукаются, хихикают.

Алина косится на калитку. Закрыта. Путь к отступлению отрезан.

Она пробует снова. Лиля в момент забирает мяч, бьёт в ворота.

Стрекозкина покорно идёт за ним. Через мгновение мяч снова у Лили. Алина бросается перехватить, но запинается о собственные ноги. Падает.

Девчонки хохочут. Одна даже давится водой.

- Ставлю двадцатку, что она сдуется.

- А я полтинник, что Лиле надоест.

Стрекозкина поднимается. Коленка горит. На правой ладони ссадина. Алина дует на прилипший волосок. Наблюдает, как Лиля издевательски играет с мячом, почти стоя на месте. Её ноги быстро перебирают его туда-сюда.

В голове бьётся спасительная мысль: «Стрекозкина, ты что здесь забыла? Пора домой. В кровать. Лицом в подушку».

Но Алина упрямо смахивает косы назад, и мысль кубарем выкатывается прочь. Стрекозкина идёт в атаку. Лиля почти стоит на месте, но ей никак не удаётся забрать у неё этот чёртов мяч. Она пыхтит, точно старая Лада. Подмышки мокрые. Ноги горят, потому что лупят по стопами Лили. Они у неё будто стальные.

Девчонки заливаются, уже не стесняясь. Хватаются за животы. Кричат:

- Лиля, ну хватит!

- Отдай уже девочке мяч!

- Плакать же начнёт!

Стрекозкина чувствует, что сил больше нет. Что слёзы и правда текут по щекам. Она снова бросается вперёд, пытается хотя бы ухватиться за Лилю. Но та играючи отводит корпус. Алина шмякается на траву.

В этот раз она не встаёт.

А девчонки замолкают.

- Ты молодец, Алин, - слышит она сверху голос Лили, но не поворачивается.

Слёзы всё никак не останавливаются. Если она начнёт их утирать, они поймут, что бывшая королева школы ревёт из-за дурацкого мяча. Лучше уж лежать лицом вниз. Слиться с газоном.

- Давай руку, - говорит Лиля. Шуршит трава.

- Лиль, ну ты переборщила, - вздыхает кто-то совсем рядом.

- Довела бедолагу.

- Звонок маме? – робко доносится откуда-то сбоку.

И эта фраза про маму становится последней каплей. Ситуация настолько абсурдная и жалкая, что Алина вдруг хохочет. Прямо в траву. Над собой. Над этой шуткой. Над тем, что она снова вляпалась в затею, которая ей не по силам.

Зачем она поспорила на Буйкова? Она ведь проиграла не статус. Она проиграла саму себя. Его доверие. Свои чувства. И вот теперь валяется в пыли, а куча девчонок решает, не позвонить ли её мамочке.

Она переворачивается на спину и, всё ещё нервно посмеиваясь, глядит в небо. Там солнце. Птицы. Свобода. Хуже уже не будет. Она на самом дне, а здесь, оказывается, не так уж и страшно.

- Ты выносливая. – Лиля усаживается прямо на траву рядом с ней. – Кто-то тренировал тебя?

- Да. Лучший футболист «Тигров», - выдыхает Алина.

Лиля прищуривается:

- Гонишь!

Алина садится. Вытирает грязным кулаком слёзы пополам с соплями.

- Где ваш тренер? – Стрекозкина смотрит на неё в упор.

- Мы сами по себе, - Лиля обводит взглядом девочек, те в подтверждении кивают. Вид у них самый что ни на есть воинственный. Настоящий амазонки.

- Айда к нам в команду, - просто предлагает Лиля.

Стрекозкина, коротко хохотнув, таращится на неё. Она что, серьёзно?

- Быть местным клоуном? - хмурится Алина.

- Быть вместе с нами. Научим.

Алина смотрит на растрёпанных девчонок. На потёртый мяч, сиротливо лежащий на траве. И снова на Лилю. У них есть упрямство. У них есть страсть. У них нет только одного – того, кто покажет им, как правильно.

В голове Стрекозкиной вспыхивает, словно брошенная спичка, сумасшедшая мысль: «Вот бы Буйков стал их тренером».

СВЕТА

Любимый зал, залитый солнечным светом, окутывает, как мамины руки. Знакомый запах эфирных масел – лаванды и сосны – мягко заполняет лёгкие.

Света снимает носки, останавливается в углу. С потолка свисает оранжевый гамак. Она трогает мягкую ткань. Здесь её берег.

Инструктор женщина спокойным голосом говорит:

- Сядьте глубже, почувствуйте опору, доверьтесь своим ощущениям.

Света устраивается внутри как в коконе. Откидывается назад, и ткань принимает вес её тела. Гамак слегка качается. Она прикрывает глаза.

Музыка течёт медленная, как патока. Звук льётся отовсюду: он в полу, в стенах, в самой Свете. Где-то позади тихонько смеётся девушка – ей страшно висеть. А вдруг упадёт? Инструктор подходит, шепчет, помогает довериться. Голос ровный, без эмоций. Умиротворяющий.

- На вдохе тянемся макушкой вверх. На выдохе расслабляем плечи.

Света, не открывая глаз, тянется. Гамак поддерживает, не даёт упасть. Она больше не рассыпающаяся пирамида. Она стойкая, ровная, безмятежная.

Скоро первое сентября. Алина не пишет. Не звонит. Тишина между ними уже привычная. Но что будет в школе? Куда теперь сесть Свете? Или остаться за той же партой рядом с Алиной?

Помирятся ли они? Будут ли говорить?

Света тогда жёстко нарушила её границы. Перешла черту. ТогдаСвета подумала: кто ещё ей скажет правду, если не подруга. Они ведь так близки. Были. Или это всего лишь оправдание.

Тишина между ними с одной стороны оглушает. А с другой она нужна была Свете. Посмотреть вглубь себя. Спросить, а что хочет она сама. Узнать, где её берег.

Наверное, нужно было как-то по-другому. Просто Света практически рассыпалась полностью. И не смогла сдержаться.

На Алину она не обижается. Подумаешь, назвала Ригу мудаком. Стрекозкина всего лишь защищалась, как раненая птица. Она внутри добрая, просто вспыльчивая. Может, уже отошла.

В школе Алина как всегда соберёт девчонок, будет смеяться, делиться успехами. А Света смотреть со стороны. Или подойдёт?

Внутри неё что-то вибрирует, словно заводятся суета с волнением. Гамак начинает качать, как в шторм. Равновесие теряется. Света хватается руками за края ткани. Дыхание слегка учащается. Нет, она не упадёт. Гамак держит. Её берег держит.

- Теперь отклоняемся назад, - голос инструктора возвращает Свету в зал.

Она цепляется за полотно, осторожно откидывается, и мир переворачивается. Ноги смотрят в потолок, гамак держит за талию, руки свисают вниз, касаются пола кончиками пальцев. Кровь приливает к голове. Мысли становятся тяжёлыми, вязкими. Она висит так и думает: «Вот и я перевернула свою жизнь».

- Хорошо. Дышите.

Света дышит. Вдох, выдох. Музыка течёт, обволакивает. Она закрывает глаза и представляет, как встретит Ригу в школе. Он будет шутить направо и налево. А на неё посмотрит мельком. Как на всех. Или дольше? Может подойдёт? А она бы хотела?

- Возвращаемся.

Света выпрямляется, ставит ноги на коврик. Гладкий, тёплый, на него падает луч солнца из окна. Мышцы приятно гудят. Тело кажется пластичным, как лента жвачки со вкусом мяты. Мм, мята. Запах Риги. Олега.

Ей больше не кажется, что он совершил что-то ужасное. Каждый может потерять равновесие. Надо было спросить у него. Поговорить. Перешагнуть на его территорию. Стереть границы.

Но Света сама еле стояла на ногах. Её равновесие было настолько шатким, что одна качка в виде рассказа Алины про него, и земля ушла из под ног. Света не удержалась. Упала.

Но сейчас, обретя равновесие, она понимает, что Олег был неустойчив тоже. А в такие моменты можно всё что угодно совершить. И не обязательно быть плохим человеком.

Наверняка у него есть своё мнение на этот счёт.

После занятия она втыкает наушники, включает «KONOSOO» (NNX LXSY), идёт по тихой августовской улице.

Дома ждёт Уголёк. Она нашла его в ливень – маленького, мокрого. Тот дрожал под чужой машиной и смотрел жёлтыми глазами так, будто знал: она не пройдёт мимо.

Света присела на корточки, протянула руку, а чёрный котёнок сразу вцепился когтями в рукав и зашипел - на мир, на дождь, на неё. «Тоже мне, храбрец», - прошептала она и сунула его под куртку.

Мама почему-то не стала спорить. Просто купила лоток, миски и первый мешок корма.

Теперь Уголёк главный в квартире. Он встречает у порога, трётся о ноги, сбрасывает лапой ручки с тумбочки и делает вид, что ничего не случилось. Когда Света читает, он сворачивается калачиком на страницах. Если она изучает статью, Уголёк ложится прямо на листы и закрывает глаза. А на йоге, пушистик садится рядом, внимательно наблюдает и иногда тычется мокрым носом в щёку, будто проверяет: не замёрзла ли.

Уголёк не заменяет друзей. Но с ним тишина становится не пустой, а тёплой. И когда ночью Свете не спится, а в голове шумят мысли, она гладит его бархатную шёрстку, слушает урчание и думает: «Хоть кто-то меня ждёт».

Света оглядывает пустынную улицу. Почему-то сейчас, перед сентябрём, все куда-то деваются. Будто готовятся к чему-то особенному. Вот и у неё это что-то наступит. Или наоборот закончится насовсем?

РИГА

Тема с футболом навсегда закрыта. Теперь Рига ходит в студию рисования. Той ночью на озере он получил записку. Только не от Светы. Там был нарисованный ручкой кулак и средний палец с ногтем чёрного цвета и кольцом.

И он вспомнил слова Светы: «Если бы ты искусству уделял столько же времени, сколько футболу, ты бы уже Репина обогнал».

И вот Рига здесь. В студии рисования. Уже два месяца. Рига вдыхает знакомый запах масляной краской и чего-то сладкого. Может, яблоки, а, может, растворитель. Ему здесь спокойно. Ведь ни с кем не нужно состязаться. Просить пас. Забивать голы. Доказывать, что ты годен как ливерная колбаса в магазине.

А ещё здесь ничего не напоминает о том, что он сделал. Никто об этом попросту не знает.

Рига сидит за мольбертом, сжимает в пальцах кисть, смотрит на белый лист. Раньше он боялся этой пустоты. Теперь нет. Он знает, что может заполнить её чем пожелает. Ну или хотя бы тем, что скажут.

Преподавательница с длинными кудрявыми волосами и вечно испачканными акварелью пальцами ходит между рядами.

- Не бойтесь экспериментировать, - её голос спокойный как море в тёплую, безоблачную погоду. – Художник не тот, кто умеет рисовать идеально. Художник - тот, кто не боится ошибаться.

Рига усмехается про себя: «Если бы ты знала, тётя, сколько я ошибся в своей жизни».

Вокруг тишина. Только кисти шуршат по бумаге, кто-то откашливается. За окном августовское солнце, но в студии прохладно. Здесь нет дурацких правил. Нет споров. Нет «надо забить». Нет одного единственного мяча на всех. Есть только Рига, лист и краски. И всё это только его.

Сегодня они рисуют натюрморт. Груша, яблоко, керамический кувшин, похожий на старую женщину с горбом. Рига смешивает охру с белилами, добавляет каплю синей. Выходит серый. Тот самый, который он видел на вышке, когда они стояли со Светой и смотрели на город. Он не специально. Просто рука сама тянется.

На первом занятии он чувствовал себя чужаком. Девчонки с папками для рисования, пацаны в модных футболках. Они уже умели делать идеальный тон. Рига ничего не умел. Но быстро понял: здесь не оценивают, как на поле. Здесь смотрят на твоё старание, а не на голы. И это расслабило.

На третьем занятии он нарисовал дерево. Кривое, корявое, с ветками, похожими на руки. Преподавательница подошла, посмотрела:

- Интересно. Оно живое.

Рига тогда улыбнулся.

Дома он закрывается в комнате, достаёт из тумбочки папку. Плотный картон, потёртые края. Внутри рисунки. Везде она. Света.

В первый раз он просто взял карандаш и начал набрасывать овал, глаза, родинку, придающую ей чувственности. Губы, которые до сих пор он ощущает, если закрыть глаза. Эту чёлку, которая вечно лезет в лицо. Да, получилось небрежно. Непохоже. Но он не выбросил.

Рига не знал, что делать с дырой, которая на даче тем утром снова оказалась пустой. Вот и начал рисовать. А потом пошёл в студию, чтобы научиться делать похожим. Чтобы Света была похожа.

Рига перебирает листы, пальцы шуршат по бархатистой бумаге. Второй рисунок. Третий. Четвёртый. Десятый. Сколько их? Рига не считает. Может, двадцать. Может, тридцать.

На одном из последних Света стоит у окна. Солнечный свет падает на её волосы и делает их серебристыми. Он рисовал ночью. При тусклой лампе. Сам удивился, как точно передал тени.

Но вдруг находит лишнюю линию. Рига включает «Ocean eyes» (Char Futur), которая помогает ему в такие моменты, берёт карандаш, зарисовывает её.

Он никогда не покажет Свете эти рисунки. Никогда.

Рига закрывает папку, прячет обратно в тумбочку. Ложится на кровать, смотрит в потолок.

В голове её голос. Но он не звонит. Не пишет. Потому что не знает, что сказать. Ведь он спорил. Мерзко, гадко. Смотрел в глаза и врал. И про Железного человека. И про разбитое сердце. Откуда ж Риге знать про сердце Буйкова, если они никогда близко и не общались. Так, выдумал налету.

А Буйкову взял и рассказал. Целенаправленно. Со злости. Чтобы тот не думал, что с ним может быть девчонка просто так. Что все за ним бегают. Что он такой весь крутой. Рига хотел приземлить его. Но получилось, что Буйков теперь глубоко травмированный.

А что насчёт Стрекозкиной? Ну заодно и ей пора было окститься. Возомнила о себе невесть что.

В итоге Рига остался сам у разбитого корыта.

Жить с грузом оказалось тошно. Лучше уж быть вторым. Тенью. Или вообще уйти из спорта. Да. Лучше бы Рига ушёл тогда. Когда Буйков был здоров.

Скоро школа. Он увидит её. И опять не подойдёт. Или подойдёт? Рига не знает. Он вообще теперь ничего про себя не знает.

КИРИЛЛ

Школьный коридор такой же серый, как обычно. Буйков устанавливает взглядом цель на дальней стене и идёт на неё медленно, стараясь не хромать. Но хромота всё равно вылезает на каждом шагу, как уличная шарманка, заевшая на одной ноте. Идёшь такой с достоинством, а она «дзынь!».

Левая нога слушается плохо. Ступня плюхается на пол тяжелее правой, и этот «дзынь» кажется ему оглушительным. На него все пялятся.

Раньше подходили, хлопали по плечу, тянули кулак для удара, кричали: «Буйков, красава!», «Когда следующий гол?», «Ты вчера их порвал!».

А теперь шарахаются, смотрят на ногу, быстро отводят взгляд, делают вид, что не заметили. Как будто хромота заразная.

Кирилл сжимает челюсть. Он знает, как выглядит со стороны: мешковатая одежда, под глазами тени, и эта дурацкая походка вразвалочку, будто он на корабле. Капитан. Только вот бывший. С минутной славой.

Раньше он летал по коридорам. Такой уверенный, быстрый, неуязвимый, словно мяч после удара. Теперь плетётся, как старик. Хотя бы трости нет.

Кто-то толкает локтем соседа, указывает на него. Кирилл чувствует взгляды. На спине. На затылке. На больной ноге. Ему хочется провалиться сквозь землю. Но он идёт дальше.

- Буйков!

Он поднимает голову. Перед ним Колян из параллельного класса. Вечно веселый, вездесущий, с улыбкой до ушей. Тот самый, который после каждой победы подбегал первым, чтобы пожать руку и сказать: «Ты монстр!». Сейчас его улыбка едва натянутая, как старая резинка от трусов.

- Когда в футбол? – спрашивает Колян, но как-то шёпотом что ли. Будто бы между нами.

Кирилл замирает. Вопрос бьёт в грудь, как мяч с ноги. Своей здоровой ноги! «Когда в футбол?» - вопрос, который он сам не решался себе задать. Ведь ответа не знает. Может и вообще никогда. Внутри образуется чёрная громовая туча.

Футбол был его воздухом. Поле - крыльями. Он выходил на газон и взлетал. Кириллу неважно было, куда потом, в какую команду, главное, подальше от отца. Он никогда не мечтал ехать в столицу. Куда позовут – туда и рванёт. Для него футбол – это надежда освободиться от жёсткой клетки. Его комната – это его тюремная камера. Да и родитель говорит с ним как охранник с заключённым.

А теперь он с хромой ногой. И какой-то Колян спрашивает его, когда он снова будет летать.

- Когда-нибудь, - выдавливает Кирилл.

Слова получаются глухими, как выстрел через подушку. Он не смотрит на Коляна. Проходит мимо.

Наверное, у него срок теперь – пожизненный.

За спиной выдох. Общий, коллективный. Будто закончилась страшная сцена в хорроре. Гул возобновляется, становится громче, привычнее. Школьная жизнь возвращается в своё русло.

Кирилл сворачивает за угол, останавливается, опираясь рукой о стену. Ладони холодно. Нога ноет. В груди чернота. Он к ней уже привык. Ничего нового.

Буйков волочится дальше. К классу. К парте. К новой жизни, в которой он больше не «монстр». Просто парень с хромой ногой.

Поскорее бы домой. В кровать. Под одеяло. Теперь там его любимое место.

СВЕТА

Холодная школьная стена замораживает спину. Наверное, если вонзят иглу, Света даже не почувствует. Она пристально всматривается в толпу и видит её сразу. Ведь Алину невозможно не заметить - даже когда она не пытается быть в центре. Голова с косами, как язычок пламени, мелькает среди серых лиц, и Света машинально делает шаг вперёд. Но тут же останавливается.

Стрекозкина поворачивается, скользит взглядом по одноклассникам. По Свете. И тут же мимо. В сторону.

Алина тормозит у окна, запрыгивает на подоконник, смотрит в телефон. Рядом никого. Пусто. Даже свиту не собирает. И не поднимает головы, когда кто-то проходит мимо. Просто листает ленту. Или делает вид.

Света всё понимает сразу. Та не хочет, что бы она подходила.

Раньше Алина всегда звала первой: «Света, ты где?», «Света, беги сюда!», «Света, спасай!». А сейчас тишина. И эта стена между ними твёрдая.

Но это ещё не всё.

Учитель открывает класс, все текут внутрь. Света медлит. Пусть Стрекозкина первой идёт.

И она спрыгивает, идёт.

Света следом.

В классе привычный гам: кто-то обнимается после лета, кто-то показывает новые телефоны.

Алина проходит мимо их парты, как будто той не существует! Она садится в самый конец ряда. Достаёт телефон.

Света сжимает губы, смотрит на их парту. Пустую. С царапиной по диагонали от угла до угла. Такой же шрам теперь у неё на сердце. Длинный. Она подходит к Полине, к тихой девочке с шишкой на голове.

- Сяду с тобой?

Полина поднимает голову, удивляется, но кивает. Убирает рюкзак со стула.

Света садится, выкладывает тетради, ручки. Выпрямляет спину. Часто моргает, чтобы не зареветь. Руки опускает на колени, сжимает холодные пальцы. Находит браслет на кисте, перебирает бусины.

В классе становится всё шумнее. Кто-то смеётся, кто-то спорит, кто-то рассказывает, как провёл лето. И только двое молчат. Света и Алина.

В голову Светы врывается голос. Задорный, громкий, до боли знакомый. Олег. Следом весёлый девчачий визг.

Света сжимает пальцами бусину, словно затыкая своё сердце. Ну и пусть. Ну и ладно.

Значит просто «Рига».

На школу обрушивается звонок. Резкий, требовательный, как удар битой по стеклу. Все вздрагивают, шуршат. Наверное, это знак. Начинается новая жизнь. Хорошая или плохая? Пока непонятно.

Но ясно одно – они все уже чужие.

РИГА

Рига влетает в школу с таким видом, будто здесь его личная сцена. Улыбка на месте. Широкая, готовая к выходу.

- Девчонки! – орёт он. – Я скучал! Чуть не засох за всё лето!

Они визжат. Хохочут так, что дверные петли дрожат. Кто-то кидает в него скомканной бумажкой, кто-то кричит: «Рига, ты не меняешься!». Он раскланивается, как фокусник после трюка. Его любят. Потому что Рига - это весело, легко. И без обязательств.

Звенит звонок. Но от так и хотел. Чтобы найти её потом. Когда сердце успокоится.

Но сердце не успокаивается. Ладони потеют. Он вытирает их о джинсы под партой.

На перемене Рига обводит взглядом толпу, находит её. Света стоит у двери. Смотрит в телефон. Как всегда. Он кричит громко:

- Тим, привет!

Пожимает руку её однокласснику. Совсем рядом с ней. Целенаправленно, чтобы привлечь её внимание.

Света поднимает глаза. Но тут же опускает. К ней подходит одноклассница, что-то говорит, та кивает.

Легко подкатить к девчонке или даже к нескольким разом, если ничего не чувствуешь. Когда безразлично. Но всё меняется, если вдруг она нравится. Когда сохнешь по ней. А ещё когда накосячил. Всё становится по-другому.

Рига больше не шутник, которому всё ни по чём. Маски слетают, сценические образы улетучиваются. Всё чужое превращается в шелуху. И ты такой как есть. Парень в домашней футболке и шортах. А это самое сложное – быть таким. Собой настоящим. Потому что есть чёртово «а вдруг не…».

Рига ищет знака от неё. Хотя бы ещё одного взгляда. Улыбки. Да хоть бы камень кинула в него! И то стало бы легче.

Нет, больше не смотрит.

Всё. Потерял.

Рига уходит в сторону, достаёт телефон, незаметно, как вор, наводит камеру. Щёлк. Света в его галереи.

Он прячет смартфон в карман. Сердце стучит. До него ещё не дошло, что концерт отменён.

Вечером Рига нарисует её. Хотя бы портрет будет с ним. Хотя бы он.

Он шагает в класс. Девчонки смеются в спину: «Рига, иди к нам». Но он не слышит их. В голове один голос. Её. Один смех. Той, что не хохочет на всю галактику.

АЛИНА

Кнопка звонка холодная. Здесь пахнет сыростью и темнотой. Стрекозкина держит палец на пластиковой полушечке уже минуту. Или целую вечность. В прошлые разы её не пускали. Но сейчас она намерена перепрыгнуть через электрический забор.

Тело слегка потряхивает. Алина сжимает кулак и жмёт на звонок. Нет, она не уйдёт, пока не поговорит с ним.