«Человек» - ООО feat. 10 дней без горячей воды

«волна» - тима ищет свет

КИРИЛЛ

Автомобиль отца мягко качает на кочках. Кирилл на заднем сиденье, его закованная в пластик нога вытянута. Он смотрит в окно, но не видит ничего, кроме собственного отражения. В зеркале заднего вида глаза отца. Непроницаемые. Как тонированные окна, за которыми ничего не разглядеть.

Они молчат всю дорогу. Только звучит навигатор: поверните налево, поверните направо. И то иногда. Раньше они могли обсудить футбол, тренировки, голы. Сейчас обсуждать нечего. Кирилл Буйков, звезда, едет в центр для "особенных" пациентов.

Кириллу надоедает навигатор, и он врубает:

«Человек человеку гость

Человеку дали злость,

Чтобы забивать гвоздь» («Человек» ООО feat. 10 дней без горячей воды)

На первом этаже пахнет хлоркой и чужой бедой. Старушка с палочками, дед в инвалидной коляске, женщина еле стоит на ногах, вот-вот рухнет на белый кафель, её поддерживает мужчина. Они все смотрят на Кирилла, как на такого же!

Он ковыляет на костылях, не глядя на них.

Зал ЛФК вообще убивает. Шведские стенки, мячи, коврики. Всё будто для инвалидов!

Входит бодрый, улыбающийся мужик в спортивном синем костюме:

- Кирилл, привет. Начнём!

Инструктор наклоняется, отстёгивает ремни, пластик отходит от ноги с лёгким щелчком. Кирилл не смотрит на ногу.

Первое упражнение. Он сидит на лавке с вытянутой ногой, инструктор обхватывает стопу эластичным бинтом и слегка тянет на Кирилла. Передаёт ему концы, и теперь повторяет он. Где-то внутри отзывается глухая боль, но Буйков не останавливается.

Дальше вращение стопой. Голеностоп щёлкает.

- Ещё, - командует инструктор.

Кирилл пытается сильнее. Ощущает, как лицо горит от напряжения. Боль становится острее.

- Больно? – спрашивает инструктор.

- Нет, - лепит Кирилл сквозь зубы. Он и дома так делает. Через боль.

- Не ври. Я вижу. Прекратили.

Кирилл останавливается. Руки трясутся. Не от усталости. От бессилия. Почему-то здесь, в этом грёбаном центре, он ощущает себя слабее. Никчёмнее.

Инструктор садится рядом, смотрит серьёзно:

- Буйков, с этим надо работать. Терпеть - это не героизм. Это идиотизм.

Кирилл молчит. Внутри растёт что-то большое, чёрное, как громовая туча на синем небе. Он хочет заорать: «Ты кто такой, чтобы мне указывать?! Я - Буйков! Я - лучший!». Но вместо этого он тихо спрашивает:

- Когда я смогу бегать?

Инструктор вздыхает:

- Сначала научись ходить нормально. Теперь поднимаемся.

Кирилл держится за шведскую стенку, встаёт. Костыли стоят рядом. Он переносит вес на больную ногу, и мир будто качается. Нога не вывозит. Она не может. Подкашивается. Буйков держится за деревянную перекладину, чтобы не упасть.

- Перекаты с пятки на носок, - командует инструктор.

Кирилл пробует. Боль стреляет изнутри. Он стискивает челюсть.

- Ещё.

Нога дрожит.

- Ещё.

Он хочет крикнуть «Не могу!», но не позволяет себе.

Потная рука соскальзывает с перекладины, и он падает на здоровую ногу. А больная торчит как выброшенный якорь.

- Буйков, - подходит инструктор. – Это нормально. Прошло всего шесть недель. Нормально, что страшно. Нормально, что больно.

Кирилл не смотрит на него. Через паузу тот говорит:

- На сегодня достаточно.

Кирилл откидывается на сиденье в машине, закрывает глаза. Хорошо, что отец не разговаривает. Потому что если бы он спросил «Как дела?», Кирилл не знает, что бы ответил. Может и заорал.

Буйков ощущает вину за то, что произошло. Он будто специально лез под ногу того парня. Ведь мог увернуться. Мог бежать быстрее. Мог бить по мячу раньше. Отец всегда говорил: «Мог бы то, мог бы сё». Да, мог. Но не сделал. Теперь отец ничего не говорит. Чёрная туча стреляет молнией в самого Кирилла.

У подъезда снова они. Новоиспечённые репортёры чата «Стрекозкина vs Буйков». В руках чипсы, газировка. Устроились как на пикник.

Думают, он их не видит. Не понимает, зачем они караулят у его дома. Идиоты. У него было полно времени, чтобы узнать о масштабе спора.

Кирилл, не глядя в их сторону, ковыляет к ступеням. Краем глаза улавливает, как одна щёлкает его на телефон – даже не прячет.

- Валите отсюда! – рявкает Буйков.

У девчонки округляются глаза, лицо белеет. Вторая тупо моргает, не закрывая рот. Они сгребаются в кучу и ретируются.

Но тут из кустов всплывает новый сюрприз. Она. Стрекозкина.

- Кирилл, как ты? – улыбается она. Но как-то натянуто.

Буйков не может на неё смотреть. Он достаёт телефон, показывает ей видео. Её видео.

Каждое её слово ударяется в сердце, но он выдерживает это.

Тишина на мгновение оглушает.

- Ты выиграла, - говорит он тихо, переводя взгляд на неё. Мёртвый взгляд. – Пари закрыто. Я сломался. А теперь пошла вон.

Кирилл сжимает костыли до боли в костяшках. Врывается в подъезд, дверь сзади хлопает, отрезая мир, в котором она. Стрекозкина.

Темнота обступает. Дышать становится легче.

АЛИНА

Ветер врезается в лицо, щиплет в глазах.

Алина оседает на лавку.

Жужжание выводит её из оцепенения. Только это не мошкара, а незнакомые девчонки:

- Стрекозкина, ну что?

- Когда поцелуй?

- Мы хотим мяса!

У одной в руках плакат: «Стрекозкина, не сдавайся!». У другой: «Буйков, держись!». Третья просто снимает на телефон, не скрывая улыбки.

Алина ощущает, как голова начинает полыхать из-за хлынувшей крови. Она отталкивается ладонями о лавку, подскакивает. Хватает первый плакат, рвёт пополам и швыряет обрывки в лицо опешившей девчонке.

На секунду становится тихо.

- А фотку можно? – робко спрашивает четвёртая.

- Отвалили! Все! – Алина разворачивается, уносится прочь. За спиной разрастается гул.

Она звонит Свете. Слышит «Я в парке», сразу отключается.

Вокруг словно начинается тайфун - подхватывает её, несёт, и Алине кажется, что она ничего не весит. В голове громыхает его голос, как железо по бетону: «Ты выиграла». «Пари закрыто». «Я сломался». «А теперь пошла вон».

Она бежит, не разбирая дороги, потому что тайфун не смотрит под ноги, он просто сметает всё на своём пути. Возможно, включая и её саму.

Алина видит Свету со спины. Волосы гоняет ветер. Как же хочется прижаться к ним. Вдохнуть аромат персиков. Подруга точно поддержит. Скажет то, что нужно. Она всё знает. Всё понимает. Всегда.

Света кому-то маячит. Алина бросает взгляд туда. Рига.

Её кулаки сжимаются, и через секунду она уже рядом с ними:

- Оказывается, в нашей стае крыса, - Стрекозкина еле сдерживается, чтобы не швырнуть в него телефоном.

- Алин, говори яснее, - поворачивается к ней Света.

- О споре знали трое. Ты, - Алина показывает на неё. – Ты, - на Ригу. – И я. Свете я доверяю как себе.

Рига опускает взгляд. Стрекозкина хочет накричать на него, обозвать, пнуть в пах. Но почему-то разворачивается, идёт. Разве это поможет ей? Или просто спустила всех кошек на них. На любопытных куриц.

Через мгновение оглядывается, понимая, что подруга всё ещё там:

- Свет, ты идёшь? Или остаёшься?

Кажется, это момент икс.

- Я сейчас.

«Ответ верный» - слышит в голове собственный голос Алина и уже спокойнее шагает по аллее. Хотя бы Стрекозкина не одна.

СВЕТА

Пульс сбивается с ритма, воздух застревает где-то между вдохом и выдохом. Света смотрит на него. Что за человек перед ней? Она ведь его совершенно не знает! Он легко может не писать. Не звонить. А теперь, оказывается, и предать! Или нечестно играть. Хотя какая разница – вывод один.

Рига, наконец, поднимает глаза. Вздыхает. И Свете кажется, что он сейчас скажет что-то важное, она даже затаивает дыхание. Но вместо этого он просто молчит.

Света непроизвольно делает шаг назад. У неё вот-вот хлынут слёзы. Вот значит как. Даже нечего сказать. Наверное, это не стоит и единого слова. И вышка. И поцелуй.

- Ты в курсе, что Буйков ей по-настоящему нравится? – Света изо всех сил старается, чтобы голос был ровным. Она говорит про подругу, а будто про себя саму.

Он выдавливает из себя:

- Ну значит тем более разберутся.

- А другим? Тоже слил ты? Создал чат? Устроил цирк со ставками?

- Нет, клянусь! – прикладывает он руку к груди. И тут же опускает глаза.

- Знаешь, Рига. Я пойду, - она резко разворачивается и бежит за Алиной. Слёзы обжигают щёки. И этот берег тоже не её.

Стрекозкина сидит на лавке с опущенной головой. Чувствует присутствие Светы, выпрямляется:

- Всё. На парней больше не спорю, - натягивает улыбку она.

- Ты сдаёшься? – голос Светы не громче шуршащих на ветру листьев. Она садится рядом.

- Я не сдаюсь! Ты же сама всё видишь. Он в курсе про спор!

- Я не про спор, - она смотрит куда-то впереди себя.

- А про что тогда?

- Он же тебе нравится, – Света понимает, что пальцы сжимают перекладину скамейки. Такие холодные.

- Он мне не нравится!

- Значит снова бросишь, – она не спрашивает, а выносит вердикт. Тотальный. Убийственный. Вот-вот прикатят виселицу. Объявляется подвешивание. Только кому? Ей самой, кому ж ещё. Света это понимает, но остановиться не в силах. Никто ей не поможет. Никто.

- Что брошу? – загробным голосом уточняет Алина.

- Всё. Бег, например, - она чувствует, что слёзы уже высохли.

- Свет, ты на что намекаешь?

Она, наконец, переводит на неё взгляд:

- Алин, ты всё бросаешь на полпути. Скалолазание после первого триумфа. На ораторские курсы сходила всего раз. Хотя оплатила месяц. Всё ради того, чтобы разово отметиться на сцене. Парашют тоже.

- С парашютом я сама не хочу прыгать, - оправдывается Алина.

- Стрельба из лука? Повезло попасть в мишень. Доказала и бросила. Ты хоть что-то заканчиваешь? Или хотя бы продолжаешь? У тебя столько талантов!

- Я свободна от всего этого!

- От чего, Алин?

- От привязки к чему-то определённому, Свет.

- А похоже ты в клетке своего страха привязанности. И Буйков в их числе.

- Пошла ты, Света! Такая умная, а связалась с таким мудаком! – Алина подскакивает с лавки.

- Рига не мудак! – кричит Света.

- До свидания, Света, - Стрекозкина уходит.

Небо хмурится, ветер усиливается. Кажется, будет дождь.

Волосы хлещут по щекам, губам, но Света этого не замечает. Она глядит в спину удаляющейся подруги, хочет проорать: «Прости!», но сил больше нет. Светы больше нет.

КИРИЛЛ

Комната в коме. Время, воздух, шторы - всё застыло. Кирилл сам, как неживой предмет, замер на краю дивана. Ни движения, ни голоса, ни цели.

Заглядывает мать, предлагает чай. Он кивает. Так, просто, чтобы она ушла.

В коридоре доносятся тяжёлые шаги, шум, грохот. Голос отца:

- Ухожу жить в гараж! Больше не могу смотреть на это жалкое зрелище.

Входная дверь хлопает.

Кажется, это последний удар под дых. Гром стреляет внутри, пробивает дыру, и вся жизнь начинает вытекать. Вот-вот и останется пустота.

Всё. он не вывез. Он больше не победитель.

Мать приносит дымящийся стакан, ставит на тумбочку, гладит по голове.

Ему хочется смести этот стакан вместе с матерью. Но он закрывает глаза.

АЛИНА

Дождь так и не начинается. Да и слёзы от чего-то не идут. Алине хочется выплакать всё на свете, чтобы стало легче. Но внутри какая-то пустота. Пещера. Чёрная и необъятная. Откуда взяться слезам? Раз там ничего нет.

Она влетает домой, сбрасывает кеды, вбегает в комнату, рушится на кровать вниз лицом.

Тут же входит мама:

- Алин, что стряслось?

- Всё нормально, - бурчит она, уткнувшись в подушку. Вдруг прорвёт хотя бы сейчас? Но нет. Всё так же пусто.

Мама укладывается рядом. Молчит. Алина недовольно сопит, давая понять, что хочет побыть одна. Но не гонит. Это же мама. Как её выпроводишь?

Мама трогает косу. Проводит по ней рукой.

Алина чувствует, как в носу щиплет. В груди всё сжимается. Может, пещера не совсем пустая? Из глаз текут слёзы. Она их не утирает.

- Знаешь, - говорит тихим голосом мама. – А сегодня Виктор хотел прийти. Но если ты захочешь.

Алина замирает. Всасывает сопли так, чтобы мама не услышала, и уточняет:

- Во сколько?

- Где-то через час. Спрашивал, что взять. Чтобы ты хотела?

- Пончики. Шоколадные.

Мама так и гладит по косе сверху вниз.

- Хорошо. Я передам.

- Ма…

- Да, милая?

- Я вас видела. Вместе, - Алина так и не поворачивается.

- Почему не подошла? – мама спрашивает так легко, будто она гуляла с соседской болонкой, а не с каким-то мужчиной.

- Не знаю, - хлюпает носом Алина.

- Было бы чудесно.

- В следующий раз подойду.

- Мне будет приятно.

Алина поворачивается к маме и утопает в её объятиях. Там тепло, безопасно. И больше не страшно, например, что будет завтра или через час. Хотя бы сейчас, в данный момент, ей спокойно. Алина расслабляется и выкладывает:

- Я со Светой поссорилась. Кажется навсегда, - она начинает тихонечко плакать. А про Буйкова ни слова. Как о таком расскажешь? И похоже Алина сделала эту страшную четвёртую вещь, которую нельзя совершать ни при каких обстоятельствах. Кажется, она влюбилась. Первой.

Мама через время говорит:

- Ссора – это не плохо и не хорошо. Это бывает. У людей разные видения, мнения, убеждения. Вы просто не говорили об этом и принимали как есть. Или не было таких ситуаций, где ваши мнения расходились настолько. Говорить об этом можно. Просто это можно делать по-разному. Вы же только учитесь. Это как школа. Только здесь вы учителя друг другу, - она гладит по голове.

Алина неожиданно понимает: мама никакая не слабая. Она сильная. На неё можно опереться. Положиться. И особенно в ней можно согреться.

Нет в Алине никакой пещеры. Нет! И темноты тоже нет.

Алина поглубже забирается в объятия и плачет на всю. Теперь можно не сдерживаться.

СВЕТА

Тишина квартиры встречает, как старая, надёжная стена. Но сегодня за этой стеной пустота. И Свете кажется, что она в ней тонет. Сняв кеды, она на цыпочках пробирается к комнате. Её цель - кровать. Там хотя бы твёрдо.

Но у мамы острый слух. Она тут же выходит из своего кабинета, выловив дочь у самой двери, словно радар, который не пропускает ни одной цели:

- Свет? Папа волнуется. Ты не заболела?

- Всё хорошо, - она ощущает, как её голос дрожит, и опускает глаза. Вдруг мама догадается по лицу?

- Иди сюда, - тянет руку мама. Н-да. Похоже у неё ещё и зоркий глаз.

Мама не ступает в её комнату. Ох уж эти границы. Будто там чужая энергия и сожрёт её, как в мистическом хорроре.

Свете отчаянно хочется, чтобы мама взяла и нарушила эти границы. К чёрту их! К чёрту этот невидимый забор.

Но в то же время ей хочется, чтобы она оставила её в покое. И закрыла дверь. Наверное, по привычке.

За мамой появляется папа. Снимает очки, протирает платком белого цвета. Этот платок, наверное, только что вытащили из какого-нибудь стерилизатора.

Но Света не такая! Она не идеальная! Не из стерилизатора!

Мама делает шаг к дочери. Обнимает. Света кладёт голову на её плечо. Папа открывает рот, даже успевает издать звук «а», но мама задирает руку, давая знак молчать. Он прихлопывает рот, надевает очки. И кладёт ладонь на спину дочери.

Света ощущает тепло и превращается в желе, которое тает под лучами солнца. Она плачет. Тихо, без вздрагиваний.

Родители ни о чём не спрашивают. Снова границы? Или просто не знают, с чего начать? Как спросить так, чтобы дочь снова не закрылась? Хм. Но чтобы закрыться, для начала нужно открыться.

Но вот эти границы на счёт «не спрашивать» её устраивают. И она расслабляется. Впервые за долгое время Света не боится рассыпаться. Родители будто удерживают её, зайдя внутрь высокой, выстроенной ими же ограды, перешагнув через границы.

Света понимает: оказывается, она нужна, важна, любима не только как идеальная отличница и всезнайка, но и как растёкшееся желе.

РИГА

Автобус подбрасывает на яме, как мяч после удара. Старик с соседнего сиденья наваливается, но Риге всё равно. Он смотрит в точку впереди себя и слушает:

«а за городом море и камни, ветер состриг твои кудри.

нам не остаться на равных, даже пытаться не будем.

ненависть корчится где-то, ненависть шрамом нательным» (тима ищет свет «волна»)

Рига редко бывает на даче. Может потому что у него вечные тренировки? Или там ошивается брат? Дэн любитель помогать всем и вся. Вот родители и пользуются. Или это нормально?

Сейчас Риге остро необходимо снова ощутить заботу. Тепло. Любовь. Или просто занять себя чем-то. На тренировку он больше не пойдёт, а куда деться ещё он не знает. У него ничего нет кроме футбола, который он теперь ненавидит. Или ненавидит себя в нём.

Во всём виноват Рига. Он сломал Буйкова.

Родители удивлены, мама даже измеряет температуру, прикоснувшись ладонью ко лбу.

Ха, думает Рига болен. Хотя… может и так. У него внутри дыра. Там, где должно быть сердце. И её срочно нужно чем-то заполнить. Теперь он снова просто «Рига». Никакой не «Олег». А ещё – он мудак. Конченый.

Он берёт лопату, идёт к отцу. Тот копает грядку.

Они вместе справляются быстро. Рига перетряхивает землю, как собственную душу. С каждым рывком лопаты ему кажется, что его дыра заполняется. Может, скоро вообще исчезнет?

Он шутит. Не от веселья, нет. А чтобы и шутками её завалить. Он всё туда бросает. Весь свой арсенал. Всё готов отдать. Лишь бы стало легче дышать.

Отец смеётся. Рассказывает о каком-то моторе. Рига натужено улыбается.

Вечером разжигают огонь, жарят шашлык, пьют горячий чай. И кажется, что внутренняя дыра затягивается.

Родители ни о чём не спрашивают. Но это Риге не нужно. Это лишнее. Он бы всё равно не рассказал.

Грея стопы у костра и наблюдая за неугомонным огнём, Рига понимает, что пришёл к ним сам. И они его приняли. Наверное, это и есть любовь. Просто сделать первый шаг, а не ждать его от них. И не обязательно для этого болеть.

Они не бросят его, даже если Рига изрядно накосячил. Это осознание, как крышка, прихлопывает заполненную ёмкость с дырой.

Ночью они с братом идут на озеро. Заходят по пояс. Вода холодная, ноги утопают в иле. Запах рыбы и сырой листвы щекочет в носу.

После пары ныряний, они укрываются полотенцами, садятся на остывшую траву.

- Дэн, ты куда потом думаешь? – спрашивает Рига, глядя в чёрное небо. Вокруг тишина, только ветер шуршит листьями. И иногда карась плещется в воде.

- Да здесь останусь. С Петькой пойдём в фирму к его отцу. Обещал пристроить. А ты? Небось в Москву намылился? В «Локомотив»?

Рига удивляется, улыбается краешком рта. Откуда брат всё про него знает? Тот продолжает, глядя на неподвижное озеро, похожее на разлитую целую бочку чернил:

- А мне «Краснодар» больше нравится. Они вон как играют. И тепло там.

- Дэн, так ты правда теряешь зрение? – вместо ответа спрашивает Рига.

- Правда.

Рига смотрит на него какое-то время. Вздыхает:

- Да что там делать в этом Краснодаре. Дома хорошо. Я решил никуда не уезжать, - он находит в небе созвездие Малой Медведицы, мысленно обводит её контур. В глазах щиплет. Наверное, от напряжения.

- Правильно. Лучше синица в руках.

Рига кивает. Да. Лучше синица в руках. К чёрту этого журавля. Всё равно не поймает. А здесь брат, который, оказывается, всё видит. Хоть и через очки.

- Риг, там это… я домой ездил и… в двери записку нашёл. Похоже, она для тебя.

Дэн протягивает белый листок, завёрнутый в четыре раза. У Риги пересыхает в горле.