«бык» - тима ищет свет

КИРИЛЛ

Сегодня первый экзамен ОГЭ, и отец помогает Кириллу забраться в машину. Конечно, можно было сдать дома. Мать носила бумаги в школу, тренер звонил, классная выступала, никто не против. Но сам Буйков против! Он не какой-то слабак! Ему не нужны поблажки.

Когда Кирилл гремит костылями по школьному коридору, все вокруг замолкают. Девчонка из параллели прижимает ладонь ко рту и провожает его очумевшим взглядом. Буйков на неё даже не смотрит. На душе мерзко. Он как экспонат в кунсткамере. Хорошо, что никто не подходит. Не говорит. Издалека кто-то спрашивает: «Как сам?». Кирилл кивает, мол, хорошо.

Он садится за стол, ставит костыли рядом. Пишет. Было много времени на подготовку.

Кирилл ковыляет из школы последним. Костыли стучат по асфальту, а ему кажется, что кто-то долбит молотком по его позвоночнику. Он злится. На учителей, которые смотрели с жалостью. На одноклассников, которые шарахались в сторону. На эту дурацкую ногу, которая отказывается слушаться. А ещё её видите ли нельзя тревожить, будто она не его вовсе, а одолженная – у старика или инвалида, и Кирилл должен вернуть её в целости и сохранности. А ему плевать! Он готов её разбить, лишь бы снова стала своей.

Но есть хорошая новость, которая его сдерживает - завтра снимают гипс. Прошло три недели, и он смог. Выдержал. Сделал это.

От одной этой мысли сердце радостно подпрыгивает и выдаёт сальто. Кирилл вдыхает летний, пахнущий свободой, воздух. Ковыляет к воротам. Там стоит отец, который как всегда кивнёт. И промолчит. Поскорее бы выбраться из этого мрака на поле.

АЛИНА

В квартире тихо, как в школе после эвакуации. Все вещи на месте, но жизни нет. Телевизор молчит, часы в маминой комнате тикают. Алина стоит посреди комнаты и не знает, куда себя деть.

В школе донимали вопросами: «Когда поцелуй». Так достали, что она ляпнула: «Скоро». Но к Буйкову не подобраться. Внутри щемит, словно её прижали к стенке и не отпускают. Совсем недавно они ездили на озеро, вместе бегали, чистили зад оленю, катались на Буране. Кирилл хотел поцеловать, но она не смогла. Побоялась всё испортить. Не хотела целовать из-за спора! Не хотела портить такой момент грязной игрой! А теперь даже не знает, как он.

Буйков трубки не берёт, на сообщения не отвечает. Алина хотела выловить его после ОГЭ, но не успела.

Она врубает музыку. Стены содрогаются от басов, но внутри - пустота. Может, она просто голодная?

Она делает громче, на полную.

«тает, тает череп мой тает.

талый, талый снег под губами.

манит, манит она понимает.

знает, знает все эти раны» («бык» тима ищет свет)

Алина ходит по комнате, трогает вещи, перекладывает их с места на место. Телефон в руках нагревается, будто живой. Но молчит. Света не пишет тоже.

Мама на работе или где-то ещё.

- Ну и ладно! – кричит она сквозь песню. – Я и сама.

Запрыгивает на подоконник, смотрит на улицу, теребит кончик хвоста. Там люди идут, смеются, обнимаются. Дети катаются на самокатах. А она здесь. Одна.

«Стрекозкина, ты прыгала с парашютом. Ты выиграла баттл. Ты кого угодно переспоришь!».

Нужно собраться.

- В кафе, - решает она, соскакивая с подоконника. – Точно. Пончик. Какао. Маршмеллоу. Спасут любого. Ха.

Здесь пахнет ванилью и счастьем. Только чужим. За соседним столиком парочка. Девчонка хихикает, парень корчит рожицы.

Алина отворачивается от них, делает заказ.

Приносят. Красиво, в шоколадной глазури, с розовой посыпкой. Она откусывает, корочка трескается. Но вкуса Стрекозкина не чувствует. Раньше это было вау. А сейчас - просто тесто с сахаром.

Она пьёт какао, смотрит в окно. На улице солнце, кто-то бежит с мороженым. У неё внутри – холодно, как внутри этой льдинки на палочке.

- Ну и ладно, - снова говорит она. – Я справлюсь.

Доедает пончик, допивает какао. Пишет Свете: «Привет, как ты?». Та сразу читает. И не отвечает.

Стрекозкина выходит на улицу, щурится на солнце. Хочется выть. Но она не сделает этого. Никогда.

- Алина, - говорит она себе. – Вперёд.

Вздёргивает подбородок и идёт, не зная куда.

- О, это ты! – доносится справа.

Стрекозкина оборачивается.

- Ты же да? Вот здесь! – девчонка тычет ей в нос экраном смартфона.

Там она и Буйков. Ещё на озере. Да чтоб им провалиться всем!

- Нет, не я, - Стрекозкина стремительно сворачивает с выбранного маршрута.

Возвратившись домой, встречает маму. Она сидит на кухне и пьёт зелёный чай. На тарелке пирожные. Белые корзиночки.

- О! Наконец-то! Ма, я думала, тебя забрали инопланетяне. Это мне? – Алина садится напротив, берёт пирожное. Хотя не хочет. – И когда ты нас познакомишь? – смотрит в упор. Нахально. Кажется, она как лавина, которая набирает скорость. Назад никак, только вниз.

Мама улыбается:

- Скоро. Ты всё написала?

- Ага, - она кусает сразу половину, чтобы хоть как-то задержать сброс, щёки раздуваются. – Так когда? – с полным ртом спрашивает.

- Просто…

- Просто? – Алина заглатывает вторую часть и не сводит с мамы глаз.

- Просто хочу быть уверена.

- В нём?

- Во всех нас, - мягко говорит она.

- А я тут при чём? – искренне недоумевает Стрекозкина-младшая. – Волнуешься за него, что я его съем? Вместе с очками?

- Алин, откуда знаешь, что у него есть очки? – мама замирает с чашкой в руке.

- Тц. У стариков у всех есть очки, - подскакивает Алина и уходит от греха подальше. Похоже, лавиной сносит и её саму.

- Алин! – мама кричит вдогонку, но она хлопает дверью. Кажется, её тоже надкусили, как она сегодня пончик, и сердце треснуло, словно шоколадная корка. Наверное, поэтому она не ощущает больше вкуса. К жизни.

КИРИЛЛ

Буйков сидит на резиновой кушетке, вытянув загипсованную ногу, будто главный, но сам знает: он тут заложник. Кривится от запаха лекарств или от собственного положения. А может, от того и другого сразу.

Рядом мать, её пальцы теребят ремешок сумки. Отец стоит у двери, скрестив руки на груди. Надо ли говорить про непроницаемое лицо? Интересно, он когда-нибудь чувствует хоть что-то?

Врач улыбается профессиональной улыбкой:

- Ну что, Буйков, готов?

Кирилл кивает, внутри всё сжимается. Вчера у него получилось залепить стены сейфа. Не проломились бы швы.

Да почему он так волнуется!

Пила врезается в гипс, вибрация отдаёт в ногу, и он на секунду чувствует тупую боль. Или кажется? Мать вздрагивает, но молчит. Отец не двигается.

Гипс распадается на две половинки. Нога бледная, тонкая, с красным шрамом на месте разреза и точками по краям от швов. Кирилл смотрит и не узнаёт её. Это нога старика. Или инвалида. Но не футболиста.

- Ну что? - врач берёт ногу холодными пальцами, щупает голеностоп.

Кирилл напрягается. Через секунду глухая боль где-то внутри.

- Терпимо? – спрашивает врач, и Кирилл кивает. – Подвижность хорошая. Швы зажили.

Врач отпускает ногу, Буйков выдыхает, только сейчас замечая, что задержал дыхание.

Врач достаёт ортопедический сапог - жёсткий, пластиковый, с ремнями на липучках и клиньями под пяткой. Кирилл смотрит на него с отвращением:

- Это обязательно?

- Первые два месяца да. Сухожилие ещё слабое, нужно защищать его от натяжения. Каблук уменьшает нагрузку. Постепенно будем его убирать. Потом перейдёте в кроссовки со специальной стелькой.

У Кирилла на лбу образуется испарина. Они думают, он обычный бедолага! Но Буйков не такой. Он ещё покажет им всем.

Врач надевает «сапог», регулирует ремни, проверяет, плотно ли сидит. Кирилл чувствует, как нога оказывается в плену новой тюрьмы. Но этот ботинок - его билет домой. На своих двоих.

- Теперь вставай, - говорит врач. – Можно наступать потихоньку. Не на полный вес.

Кирилл поднимается, опираясь на костыли. Опускает ногу. И на секунду мир останавливается. Нога будто чужая. Стопа не слушается. Он осторожно переносит вес. Ему страшно. А вдруг порвётся снова? Тело напрягается, подмышки потеют. Но нет. Вроде не больно.

- Нагрузку увеличивать постепенно, - продолжает врач. – Сначала просто ходить дома. По пять - десять минут. К концу второй недели по пятнадцать - двадцать. И делай упражнения: шевели пальцами, вращай стопой. Укрепляй мышцы. Но не переусердствуй.

Мать выдыхает, её плечи опускаются. Кирилл смотрит на неё. На отца. Тот так и стоит у двери. Но Кирилл замечает: его кулаки разжались. Неужели тоже переживал?

- Спасибо, - опираясь на костыли, Буйков выходит из кабинета.

Дома сбрасывает рюкзак, садится на кровать. Нога в «сапоге» тяжёлая. Но это ничего. Привычно. Он откидывается на подушку, смотрит в потолок. Да. Кирилл рассчитывал на другое. А на что? Сразу вскачет и побежит гарцевать?

Гладиатор недоделанный.

Буйков решает заниматься. Выпрямляется и аккуратно шевелит пальцами. Медленно вращает стопой. Больно. Ну а кто говорил, что будет легко! Он вернётся. Он должен вернуться.

Мать заглядывает в комнату:

- Чай будешь?

Он резко перестаёт делать упражнение, кивает.

Когда мать уходит, Кирилл продолжает тренироваться.

Нога без гипса - и это уже победа. Маленькая. Но его собственная.

Буйков ни за что не сдастся.

СВЕТА

Как обычно по воскресеньям мама разливает жаркое, а папа отодвигает ноутбук. Он готов слушать. И делиться. Раньше Света ждала этого момента, раскладывала по полочкам свои достижения. Но теперь всё равно.

- Ну, - снимает очки папа, протирает платком, выуженным из кармана. – Как твои экзамены, Света?

- Хорошо, - улыбается она по привычке. – Всё сдала. Всё написала.

- Молодец, - кивает мама. – Мы так и знали.

- Да, - подхватывает папа. – Ты у нас умница. Всегда была.

Они переглядываются, словно подтверждают друг другу свои результаты. Как будто они по ней пишут диссертацию. И заранее знали об успехе, поэтому и взялись за этот эксперимент - воспитание дочери.

Конечно, они гордятся и имеют полное право. Но Света не обычная галочка в их списке достижений!

А кто тогда?

Теперь папа разглагольствует о своих студентах. Мама кивает. Света тоже. Такое правило у них – слушать внимательно и реагировать.

Телефон в кармане вибрирует. Родители упиваются успехами, и Света опускает голову, проверяет, кто написал. Алина.

Она прячет телефон обратно, выпрямляется.

Раньше Света ощущала себя частью чего-то важного. Нужного. Настоящего. Она чувствовала себя крутой. Они с Алиной столько всего провернули! Парашют. Стадион. Баттл. Граффити. Их не останавливал даже забор. Света стольким вещам научилась. С ней, с лучшей подругой, с которой она теперь ощущает себя развалиной.

Конечно, она всё такая же Света, которая может найти любую информацию. Но… она будто рассыпается как песочная пирамида. Вот она была крепкая, красивая. У неё была самая классная подруга. Они вместе радовались солнцу. Жизни.

А теперь рядом с самой крутой девчонкой в школе Света разваливается. Не потому что Стрекозкина рушит, нет. Боже упаси. Она даже не в курсе.

Просто Света больше не может находиться рядом с ней в одном пространстве. Тогда она рассыплется совсем. Ведь этот берег - Алины. Для неё плещутся волны. Для неё светит солнце. Всё для неё. Не для Светы.

А Рига… так и не звонит. Пишет иногда сухое «Привет», «ОГЭ», «Норм». Как и тогда на корабле. Свете хотелось броситься на дно. Но она сдержалась – что подумала бы Алина.

Словно рассвело, и фонарик больше не нужен.

Они с ним виделись на экзаменах. Он махал рукой, подходил. Спрашивал «как дела». Такой же весёлый, задорный. Шутки раздавал. На весь школьный коридор, даже училка выходила со своим «тссс». Но не перед Светой шутил. Перед девчонками. Их хохот до сих пор звенит в её ушах.

Рига на Свету глядел, но как будто вскользь. Она улыбалась. Не ему, а просто так. А что оставалось делать? Все пялятся.

Алина весёлая была, тоже вещала на всю школу. Света не могла слушать. Не могла стоять рядом. На её берегу.

- Света, ты слушаешь? – касается её руки мама.

- Да, слушаю, - вздрагивает она.

- Я говорю, может, отца наградят.

- Было бы чудесно, - натягивает улыбку Света.

Папа поправляет очки:

- Света, ты какая-то не такая. Устала?

- Да. Я пойду к себе, - она поднимается, задвигает стул.

Мама касается её локтя:

- Отдохни, конечно. Уже можно расслабиться. Экзамены позади.

Света кивает и уходит в комнату.

Ложится на подушку, подкладывает руки под щёку.

Вот именно, что раньше было чем заняться! Не думать. Не рассыпаться.

Телефон снова вибрирует. Света лежит. Но внутри ойкает: «Может он?», и она достаёт смартфон. Рига. Сердце забивает быстрый ритм, как будто бьёт в барабан. Это не сухое «как оно».

«Света, давай встретимся?»

Она не моргает. Вдруг оно исчезнет? В глазах появляются слёзы, текст расплывается. Света смахивает их, пишет: «Давай».

Через мгновение отправляет подруге: «Алин, я поехала от волнения с ОГЭ. Но уже в норме. Да, увидимся завтра».

РИГА

Шесть недель для Риги пролетели как один длинный тягучий день. Тогда после игры он решил, что хватит. Пусть Рыжий облажается сам. Тренер сказал – он центральный, капитан поддержал, значит, так тому и быть. Рига не будет лезть, не будет доказывать, не будет вырывать мяч.

Он просто отойдёт в сторону, займёт свою позицию. Левый фланг, пас, открывание, пас. Без рывков в центр, без ударов издали. Послушный, удобный, свой.

Рига надеялся, что Рыжий остепенится, начнёт играть в пас. Тогда и он сможет ощутить себя важным. Ну не звездой, так хотя бы шестерёнкой, без которой механизм скрипит.

Но Рыжий играл нагло. Плохо, но нагло. Он копировал Буйкова. Те же рывки, те же удары с любых позиций, та же манера не смотреть на партнёров. Только у Буйкова получалось, а у Рыжего нет. Мяч летел в штангу, в небо, в аут. Команда разваливалась.

Рига смотрел и молчал. Ему надоело кричать «пас», открываться и получать вместо мяча воздух. Он будто переместился в параллельную реальность – он видит, а его нет. Он слышит, а его нет. Надоело после игры смотреть в пол, слушать, как Печкин вздыхает, его усы совсем поредели. Наверное, на нервной почве. Да и парни перешёптываются за спиной. Наверное, обвиняют во всём Ригу. Зачем он рассказал о споре!

Рига даже обрадовался, когда заболел.

Температура подскочила под сорок. Мама уложила его в постель, напоила чаем с малиновым вареньем. Позвонила папе. Тот приехал пораньше с работы, потрогал лоб, сказал: «Выздоравливай». Дэн пришёл вечером, сунул под подушку комикс и пошутил: «Ты там не очень-то расслабляйся, а то я без тебя скучаю».

Рига лежал, смотрел в потолок, и ему было хорошо. Тепло. Наверное, так всегда, когда тебя окружает забота, внимание. И любовь. Как под пуховым одеялом.

Почему нужно болеть, чтобы мама смотрела не сквозь, а на него? Чтобы папа приехал пораньше?

Почему этого нет в обычной жизни?

На экзамены он ходил, кое-как накачавшись жаропонижающим. Написал, сдал, выдохнул.

Капитан звонил, справлялся, как дела.

Тренер писал: «Поправляйся, ты нам нужен».

Рига перечитывал сообщение несколько раз. Но так ничего и не решил.

В воскресенье родители всё-таки собрались на дачу. Не ездили из-за него. Приятно.

- Олег, ты точно не с нами? – спрашивает мама, пока Денис носит пакеты в машину. Он тоже едет помогать.

- Не. В городе останусь. Дела.

- Какие дела? Экзамены сдал, команда не играет.

У Риги внутри всё скукоживается, словно опять захватил вражеский вирус. Срочно нужно малиновое варенье! Ему даже кажется, температура подскакивает. Ведь команда играет. Просто он пока выбыл. Временно. А предки не в курсе. Он им наврал.

Рига молча провожает родителей, брата. Пусть занимаются своими делами. Им это важно. Всё хорошо.

Кстати. А ведь они помнят. Про футбол. Только вот теперь ему хочется об этом забыть.

Рига берёт телефон, открывает галерею. Смотрит на фотографию его и Светы там, на вышке. Она поймёт. Пора рассказать. Или не стоит? Это же его проблема. Зачем её втягивать?

Рига всё ждал, когда наладится с футболом. Были редкие сообщения: «Как дела», «ОГЭ», «Заболел». Время шло.

Теперь он думает о другом. И хочет обсудить с ней. Может, расскажет всё. Вряд ли это слабость – делиться о важном. Света поймёт. Наверное.

В общем, как пойдёт.