Хоуп не была опытной бегуньей, как Айви. На самом деле она была ужасной бегуньей. Но после вчерашней встречи с Гейбом она испытывала беспокойство, а утренний разговор с братом только усугубил ситуацию. Ей требовалось как следует пропотеть, поэтому она надела кроссовки и решила проверить, как далеко сможет пробежать, прежде чем свалится в обморок.

Некоторое время она бежала по городским улицам, а затем свернула на Коуч-стрит и направилась к набережной.

Первого февраля было очень холодно, и от близости к воде холод только усилился, но она не очень-то возражала. На ней были перчатки и кепка, а холодный ветер, дувший в лицо, заставил ее почувствовать себя живой и во многом помог избавиться от беспокойных мыслей.

Во время пробежки она пыталась затеряться между рекой с одной стороны, парком с другой и дорожки впереди. Она пробегала мимо людей, выгуливающих собак, других бегунов и пешеходов, направляющихся на работу.

За последние несколько недель она почувствовала себя в этом городе как дома. Портленд был достаточно маленьким, чтобы казаться уютным, но достаточно большим, чтобы она могла сохранять анонимность, если бы захотела. Что она, кстати, и делала.

Кроме Айви, здесь ее никто толком не знал. Имя ее отца не мелькало на строительных площадках по всему городу. Ее друзья не пытались просить ее посодействовать им в аренде жилья в новейшем небоскребе, построенном «Морган Констракшен».

В Портленде она не была Хоуп Морган, дочерью Уолтера Моргана. Она была просто Хоуп, обычной девушкой чуть за двадцать, живущей своей жизнью.

Только она миновала Орегонский морской музей, который представлял собой гигантский корабль, пришвартованный к берегу реки, как ее легкие отказали. Она доковыляла до ближайшей скамейки и рухнула на нее, опустив голову между колен и тяжело дыша.

Она не знала, как далеко пробежала, но, судя по ее прерывистому дыханию с хрипами, должно быть, дальше, чем ей удавалось раньше. Может, даже дальше Айви. Нет, неправда. Айви всегда пробегала не меньше пяти миль в день. Никоим образом Хоуп ее бы не переплюнула. Ей повезет, если она пробежала четверть мили, что для нее было похоже на марафон. Айви бы ей гордилась.

Она все еще держала голову опущенной в попытке нормализовать дыхание, когда увидела, как перед ней остановились кроссовки «Найк». Судя по вновь участившемуся пульсу, она имела довольно хорошее представление об их хозяине.

— Не ожидал увидеть тебя раньше одиннадцати, — раздался самый сексуальный голос, который она когда-либо слышала.

Подняв голову, она прищурилась от лучей февральского солнца… и увидела Гейба.

Спортивная футболка с длинными рукавами облегала его мускулистую грудь, а из-под шапки выбивались волнистые, слегка длинные волосы. Он смотрел на нее с кривой улыбкой, которая, как она узнала прошлой ночью, способна одновременно остановить ее сердце и сделать ее трусики влажными.

Серьезно, такая сексуальность должна быть вне закона или, по крайней мере, наказываться штрафом. Он мог стать причиной столкновения невинных бегунов, отвлекшихся от цели своего маршрута. Они могли налететь на столб или свалиться в реку, или, что еще хуже, сбить коляску с ребенком, или что-нибудь в таком духе. Честное слово, неужели о безопасности невинных пешеходов теперь уже никто не заботится?

Не дожидаясь приглашения, он опустился рядом с ней на скамейку и уставился на воду.

— Не знала, что ты бегаешь.

— Почти уверен, — ответил он, не глядя на нее, — что ты многого обо мне не знаешь.

Разве это не правда?

— Ты делаешь это намеренно? — спросила она.

Это привлекло его внимание. Он прищурился на нее своими зелеными глазами и нахмурил брови.

— Что делаю?

— Держишь свою жизнь в строгом секрете.

— Возможно. — Гейб пожал плечами. — Думаю, за эти годы я привык к этому. Я не умею делиться собой с людьми. Довольно рано я усвоил, что чем меньше людей о тебе знают, тем меньше людей сближается с тобой. И чем меньше людей в твоей жизни, тем меньше вероятность того, что тебе причинят боль.

Это откровение поразило ее, главным образом потому, что оно оказалось неожиданно суровым и честным. Она перевела взгляд с его лица на реку. Как бы печально ни звучали его слова, она могла их понять и согласиться. Теоретически, если люди, которых вы любили больше всех, могли причинить вам самую глубокую боль, имело смысл иметь их в своей жизни как можно меньше. Вот только на практике у нее все получалось не так, как она себе представляла.

— И как, тебе это помогло? — спросила она Гейба с искренним любопытством.

Он посмотрел на нее.

— Очень даже. Никогда не испытывал желания что-то изменить. — Затем он отвел взгляд к воде. — До не давнего времени.

Уголки его губ приподнялись в легкой ухмылке.

Ла-а-адно. Что это значит? Ее сердцебиение снова ускорилось, щеки раскраснелись. Но она не могла заставить себя спросить. Не может быть, чтобы он говорил о ней. Они познакомились только вчера. Люди не меняли свою жизненную философию после одной встречи. Или же меняли?

Они сидели молча, и дыхание Хоуп наконец вернулось в норму.

Только она погрузилась в дружеское молчание, как Гейб поднялся.

— Идем. — Он взял ее за руку и потянул со скамейки.

Хоуп почти смирилась с полным унижением, когда ее резиновые ноги чуть не подогнулись.

— Что ты делаешь? — спросила она.

Двигаясь рядом с ней вдоль реки, он впервые ей широко улыбнулся, и Хоуп чуть не превратилась в лужу гормонов. Он веселился? Теперь, бесстыдно глядя на Гейба, она любовалась потрясающим выражением радости на его лице. Открытая улыбка делала его действительно красивым мужчиной.

Ее восхищение угасло, когда она поняла, что Гейб ускорил темп. Они снова бежали вдоль реки.

— Что же, раз мы встретились, можно пройти немного дальше к кафе с пончиками в нескольких кварталах отсюда. За кофе и пончиком с кленовым сиропом и беконом обсудим все, что тебе нужно знать о Руби.

Пончик с кленовым сиропом и беконом? Такой, правда, существовал?

Смирившись с тем, что пробежка займет больше времени, чем она ожидала, и слишком гордая, чтобы умолять его остановиться, Хоуп держалась его темпа — даже, несмотря на то, что ее вопящие мускулы заставляли ее раздумывать над всеми способами, которыми она могла бы незаметно столкнуть его в реку.

Гейб вынужден был отдать должное Хоуп. Хотя она явно была начинающей бегуньей и, вероятно, достигла своего предела три квартала назад, она не отставала от него. Ее дыхание звучало хрипло и прерывисто, кристаллизуясь перед ней клубами пара. Вероятно, ему не следовало так давить на нее, но выражение абсолютной решимости на ее лице было самым милым зрелищем, что он видел за долгое время. Она ни разу не пожаловалась и не попросила его остановиться, и он этим восхищался. У нее имелась выдержка, и это было чертовски сексуально.

Пробежку они продолжили в молчании, возможно, потому, что для разговора у нее не нашлось лишнего воздуха, но Гейбу хотелось поговорить, поэтому он замедлился и перешел на шаг. Ему показалось, что рядом послышалось приглушенное: «Слава Богу», но когда он повернул голову к Хоуп, она лишь поравнялась с его шагом и улыбнулась.

Снова этот ее оптимизм. Непримиримая решимость извлечь максимальную пользу из любой ситуации. Несмотря на то, что ее кожа блестела от пота, и она все еще не успела отдышаться, чтобы говорить. Бег явно не был ее коньком, но она смотрела на Гейба так, словно была счастлива просто идти рядом с ним. Он не припоминал, когда в последний раз кто-то, кроме Руби, вызывал в нем такое же желание. Или когда он в последний раз позволял себе почувствовать это желание.

Несколько минут спустя они сидели на барных стульях у витрины кафе, между ними стояли две дымящиеся кружки кофе и пара пончиков.

Гейб никогда не умел вести светские беседы, поэтому перешел сразу к делу.

— Буду честен. Я всегда с трудом отдавал Руби няне. Я не очень хорошо справляюсь с такой передачей контроля над кем-то, особенно, над ней.

В последний раз, когда он бездумно отказался от контроля, случилось худшее, и он ни за что не допустил бы повторения. Но из-за крайней необходимости он больше не мог сам сидеть с дочерью. Нравилось ему это или нет, но ему нужно начать доверять другим заботиться о Руби, хотя все в нем противилось этому.

До сих пор он доверял свою дочь только трем людям: отцу, сестре и Шону. Потому что, во-первых, они знали его прошлое и были с ним на каждом этапе пути. Они знали причину его травмы и страхов. Соответственно, знали, как обращаться с ним и Руби.

Во-вторых, они были семьей. Шон, возможно, и не был кровным братом, но был настолько близок, насколько это возможно, без ДНК-связи. Отец Гейба, несмотря на собственные страдания и недостатки, бесчисленное количество раз приходил на помощь после смерти Кэрри. Независимо от того, что произошло между ними до аварии, Гейб отпустил это, когда его отец появился в больнице и просидел с ним три долгих дня, которые они там провели. Что касается его сестры Лори, она взяла на себя роль матери в день смерти их мамы. Она заботилась о нем всеми силами, а после смерти Кэрри, накинулась на них с Руби, как свирепая мама-медведица, стараясь обеспечить их всем, в чем они нуждались.

Кроме этих троих, а иногда и Айви в порыве отчаяния, Гейб никогда никого не впускал в свою жизнь полностью. Это создавало трудности в поиске надежной и заслуживающей доверия няни для его ребенка. Тяжело ожидать доверия и уверенности от другого, когда сам не хочешь их давать. Но Гейб не хотел. И до сих пор не хочет. Но он знал, что должен это изменить, иначе и дальше будет сталкиваться с проблемой смены одной няни на другую без перерыва — или отсутствия безопасности — для Руби.

Когда Хоуп предложила помощь, его первой мыслью было: «ни за что, черт возьми». Но чем больше времени он проводил с Хоуп, тем больше склонялся к тому, что она может подойти Руби. Она была спокойной, но радостной. Обладала чувством юмора и энергией, даже если ни черта не умела бегать. Она была упорной, чего он от нее совершенно не ожидал. По какой-то причине ее наполняла решимость усердно работать, потому что, видит Бог, дочери Уолтера Моргана не требовалось и пальцем шевелить, чтобы получить желаемое. И она практически всегда источала оптимизм. Ее стакан был наполовину полон, она видела горшок с золотом на конце радуги, и это золото могло бы очень сильно пригодиться Руби в дальнейшей жизни.

Он сурово осудил Хоуп. Теперь знал, даже если не совсем был готов это признать, что очень ошибался на ее счет. В конце концов, Гейб признал, что она гораздо лучше, чем он думал изначально, и был готов дать ей шанс со своей дочерью, в основном потому, что его убивало чувство вины за то, что он заставлял шестилетнюю девочку проводить вечера взаперти в своем офисе.

— Ты права. Руби не может каждый вечер спать на диване в моем офисе. Так что… — Он встретился с ней взглядом.

Темно-карие глаза с надеждой смотрели на него.

— Ты нанята.

На ее лице расцвела такая широкая и искренняя улыбка, что он не смог удержаться и улыбнулся в ответ.

— Не слишком радуйся, — предупредил он, когда она издала едва слышимый писк ликования. — Руби шесть лет, у нее масса энергии, и ее практически невозможно утомить. Если ей позволить, она будет ходить целый день.

— Это не проблема, — уверенно сказала Хоуп. — Я профессионал в придумывании творческих способов развлечь детей. Все будет отлично! Сегодня вечером я приду перед тем, как ты уйдешь на работу, и приготовлю ужин. Есть ли что-то, что она не любит есть?

Не успел Гейб ответить, как девушка продолжила:

— Потом, мы могли бы немного порисовать пальцами. Из отпечатков пальцев можно сделать милейших птичек. Но если погода не испортится, было бы неплохо подышать свежим воздухом. Если у тебя есть машина, я могла бы ее одолжить и отвезти Руби…

— Никакой машины. — Слова прозвучали быстро и резко, прежде чем он успел остановиться.

— О, но я вожу осторожно. Меня никогда не штраф…

— Я сказал: никакой машины, — обрубил Гейб с холодной решимостью.

На лице Хоуп застыла улыбка, затем проступило смятение.

Его охватило чувство вины. Она понятия не имела, что произошло с ним в прошлом, а сейчас он вел себя как мудак, потому что она всего-то хотела сделать что-то приятное для его дочери. Он вздохнул и попробовал еще раз.

— Никто не возит Руби, кроме меня. — На этот раз он попытался казаться непринужденным, менее безумным, но знал, что уже слишком поздно. Хоуп застала его врасплох, и он забылся. — Это не подлежит обсуждению. Можешь прогуляться с ней куда угодно, поехать на автобусе или трамвае, но не на машине.

— Понятно, — тихо сказала она, а затем взяла пончик и откусила. В процессе жевания она остановилась, затем закрыла глаза и застонала. Звук пронзил его до самого паха.

— О. Мой. Бог, — всхлипнула она, слизывая глазурь с губ.

Обрадованный тем, что напряжение спало и, имея повод сменить тему, Гейб улыбнулся и откусил огромный кусок от своего пончика.

— Вкусно, да? Здесь подают лучшие пончики в городе.

— Очень вкусно. Это даже лучше, чем се… — Она резко замолчала и покраснела.

Смущенная Хоуп выглядела такой милой, что Гейб рассмеялся.

— Неа, лучше этого нет ничего. — Он наклонил голову, чтобы поймать ее взгляд. — А если есть, то ты все делаешь неправильно, принцесса.

Ее щеки окрасились в еще более насыщенный розовый оттенок, и она чуть поперхнулась пончиком, который был лучше, чем секс. Вспомнив, как его тело чуть не взорвалось от одной лишь перспективы поцеловать ее, Гейб не мог не думать о том, каково было бы видеть ее под собой, обнаженную и извивающуюся, стонущую его имя, пока он показывает ей, насколько секс лучше пончиков.

Сделав большой глоток кофе, он выкинул эту мысль из головы, напомнив себе, что ему не престало думать о ней такие вещи. Кроме работы, он ничего не мог предложить такой женщине, как Хоуп Морган. Это привело его к следующей мысли: нужно обсудить тему почти поцелуя.

— Хоуп, послушай, то, что произошло вчера в баре…

— Не беспокойся об этом. — Она покачала головой и слизнула сахарную пудру с верхней губы. Его взгляд проследил за движением ее языка. Черт, эта женщина завораживала. — Мы были охвачены моментом. День был долгий, много всего произошло, кругом витали сильные эмоции. Очевидно, это была ошибка.

Переведя взгляд на нее, он прищурился. Слово «ошибка» ему не понравилось. Он хотел поцеловать ее. И все еще хочет. И он был почти уверен, что она тоже этого хотела, но ей предстоит работать на него, и он не мог мутить воду их взаимной страстью.

— Я собирался сказать, что вчера мне очень хотелось поцеловать тебя. — Больше, чем кого-то за долгое время. — Но, учитывая нашу новую договоренность, думаю, лучше, если нас будет связывать только Руби.

Так было правильно. И в этом вопросе ему очень нужно поступить правильно. И ради Руби, и ради Хоуп.

— Конечно. Руби — главная, — согласилась она, кивая чрезмерно энергично. — О поцелуях больше ни слова.

Словно желая доказать, что разговор окончен, она принялась нервно сметать салфеткой крошки со стола.

Ему хотелось сказать кое-что еще, касательно этой темы. К примеру, ей стоило знать, что прошлая ночь что-то для него значила, что он не из тех, кто почти целует красивых блондинок в баре, а потом ведет себя так, будто ничего не произошло. Он хотел объяснить, что по непонятным причинам его тянуло к ней с того момента, как он увидел ее в коридоре, свернувшуюся в калачик у двери. Что мысль о том, что она будет заботиться о его дочери, одновременно неописуемо волновала и пугала.

Но Хоуп, похоже, не нуждалась в дальнейших объяснениях, поэтому он последовал ее примеру и оставил этот вопрос. На данный момент.

Следующие полчаса они провели, обсуждая детали ежедневного расписания Руби. Время, когда Хоуп ему понадобится. От озвученной суммы зарплаты ее глаза слегка вылезли из орбит.

— Гейб, это слишком много за присмотр такой милой девочки, как Руби, — возразила Хоуп.

Он непреклонно покачал головой.

— Это больше, чем просто присмотр за ребенком, Хоуп. Ты будешь готовить для нее, укладывать спать, помогать с домашним заданием и проводить с ней большую часть вечера своих выходных. Поверь мне, того, что я могу тебе заплатить, вероятно, недостаточно.

Она погрузилась в молчание, но по ней было видно, что он ее не убедил.

Они договорились, что она начнет сегодня. Пару недель посмотрят, как они поладят. И если понадобится — пересмотрят договоренность.

Несмотря на искушение, Гейб не заставил Хоуп бежать до дома. Вместо этого они пошли обратно в Жемчужный район пешком, и по пути он слушал рассказ Хоуп о себе, обнаруживая, что впитывает каждую крупицу информации, будто она делилась с ним всеми своими секретами.

— Ты скучаешь по Сан-Франциско? — спросил он после того, как она сказала, что ее брат живет в пентхаусе одного из новейших небоскребов, возведенных «Морган Констракшен» в центре города, в то время как ее родители не покидают семейный дом в Окленде, где она выросла, и который спроектировал и построил ее отец.

Слушая описываемую ею жизнь, Гейб не мог не задаться вопросом: достаточно ли ей этого города, его города, славящегося хипстерами и местными пивоварнями.

— Нет, — ответила она как-то очень быстро. — Конечно, я скучаю по своему брату Джоэлу. Он был вроде моего здравого рассудка. — Она рассмеялась. — Он и сейчас им остается. Так что без него мне тяжело, но по самому городу я не скучаю. «Морган Констракшен» там повсюду. Куда ни глянь, я вижу в том или ином высотном здании свою семью, и это напоминает мне… — она замолчала, пройдя несколько шагов. — Это напоминает мне, почему мне нужна была дистанция.

Гейб кивнул, отметив, что ее обычно веселый тон сменился меланхолией. Было нечто большее, чем она ему рассказала, но в подробности она вдаваться не стала. А он не стал давить, слишком хорошо понимая желание оставить прошлое в прошлом. Он ненавидел говорить о своем прошлом, поэтому никогда не заставлял других говорить о своем.

Кроме того, она сменила тему, засыпав его до конца прогулки вопросами о Портленде. Ее способность уклоняться и отвлекать впечатляла.

Когда они добрались до дома, Гейб проводил ее до двери.

— Увидимся в 3:30?

Она кивнула, продолжительно глядя ему в глаза, а затем вошла в свою квартиру, оставив Гейба одного в коридоре. И впервые за долгое время пребывание в одиночестве не приносило такого же комфорта, как раньше.